Ответ: Ну, наверно, семь-то точно. <…> Но среди вот, допустим, моих родственников, которые говорят — конкретно ноль. Вот я бы поставила.
Вопрос: А почему они так говорят?
Ответ: Не могу ответить. Я вот, в частности, почему говорю именно про своих родственников, потому что когда начала изучать свою родословную и когда обратилась к своей родной тете <…>. Она сказала: «Нет, я ничего говорить не буду, никакие фотографии искать не буду». То есть вот, знаете, категорически, хотя ничего плохого эти люди ей не сделали, ни она им, как бы все нормально. Не могу объяснить, почему[480].
Рассуждения могут выглядеть так, как нам ответила ишимский эксперт, много сделавшая для сохранения памяти о восстании:
Вопрос: Вот сейчас куда склоняется население? Ну, вот вы, например, как для вас?
Ответ: Я, естественно, к памяти. Это однозначно.
Вопрос: Девятка, десятка?
Ответ: Десятка, я по полной программе все делала для того, чтобы сохранить память об этом событии. И с теми людьми, с которыми я общалась, — это было, может быть, лет уже около 10 назад — они тоже рассказывали многие, ничего не боялись, и они хотели именно рассказать, передать эту память. Это было. А сейчас, мне кажется… <…> Это мое мнение. Мое — это десятка.
Вопрос: Вот насколько забвение, если 10 — это память, а 0 — это забвение?
Ответ: Старики уходят, остается поколение — те уже, которые в 60‐е годы родились, они пока держат деревню. Дети их уже все почти в города уезжают — нет работы, нет денег, ничего нет. <…> А щас я думаю, что идет именно в эту сторону, и, может быть, если у нас 5 здесь, то я бы на 4 поставила — где-то 4 примерно. Мое впечатление такое.
Вопрос: А почему не 3? Не 2?
Ответ: Ну, потому что еще в основном держится поколение в деревнях, которые родились в 60‐е годы, еще учащиеся советской школы — они еще что-то слышали, и у них можно пробудить какой-то интерес. А дальше, их дети уже — они почти ничем не интересуются[481].
Интересным способом маркирования исторической памяти в публичном пространстве выступают «Метки события для наблюдателя». В нашем случае инструментом для наблюдения стали сувениры-магниты по теме восстания, которые продавались в музейной сувенирной лавке. Оказалось, что мы были первыми покупателями за два года, которые обратили на них внимание. В целом удивительно, что такие магниты вообще были изготовлены, так как это событие не имеет какой-либо привязки в городском пространстве, кроме памятника «Черный ворон» с неоднозначной коннотацией, находящегося на кладбище.
Отдельно упомянем о проективных методиках, которые также позволяют добиться желаемого результата. Для получения ответов на вопросы о необходимости сохранить память о событии и его участниках с помощью создания в воображении образа того, как он должен выглядеть, где находиться, на чьи средства создаваться и пр., может быть использован «Образ и место памятника участникам восстания».
Интервьюер предлагает описать памятник участникам восстания, это один или два разных памятника и почему. И где он должен находиться — в центре села, рядом с памятником героям Великой Отечественной войны, на кладбище или совсем в другом месте.
Ил. 3. Фрагмент работы художника Р. Симанова, г. Ишим (фрагмент утраченной росписи. 2001 г.). Изображение было частью экспозиции «1921 год» в Ишимском историко-краеведческом музее. Художник расписал стены и потолок помещения, где находилась экспозиция. После переезда музея в другое здание, так как росписи невозможно было перенести на новое место, они были закрашены во время ремонта новым владельцем помещения. Сейчас наиболее полные изображения росписей остались в фотоархиве Г. Крамора, ученого секретаря МАУК «Ишимский музейный комплекс им. П. П. Ершова»
Вопрос: А вот как помнить тогда, может быть, надо поставить им какой-то памятник?
Ответ: А у нас памятники есть.
Вопрос: Но они в Синицыно.
Ответ: В Синицыно. А потому что у нас, видите, у нас здесь было [восстание], а расстреливали-то там. Жертвы, жертвы, там, там памятники.
Вопрос: То есть памятник должен стоять на расстрельном месте, на ваш взгляд, да?
Ответ: Да.
Вопрос: А может быть, в селе тоже надо поставить? Просто не все добираются до Синицыно, да, мне кажется?
Ответ: Ну да, но знаете, сейчас такое время, сейчас вот, конечно, были и не против у нас здесь это поставить, но…[482]
Ключевые вопросы, позволяющие перейти к этой теме: «Почему так много памятников героям и жертвам Великой Отечественной войны, а памятников участникам Гражданской войны так мало, а участникам крестьянских восстаний еще меньше? Как он должен выглядеть, где находиться, на чьи средства создаваться?»
Вопрос: А вот скажите, вот это интересно, ну, вот у вас, я как понимаю, в селе есть памятник только борцам с кулаками?
Ответ: Да-да-да-да, погибшим.
Вопрос: А вот нужно памятник построить вообще, как бы и тем, кто повстанцы?
Ответ: Да, я бы за то, чтоб вот сюда мы приходили и почитали их.
Вопрос: То есть рядом поставить или вместе, один на всех?
Ответ: Вот, ну, конечно, к нам никто не поедет, но вот это надо их рядом, просто вот рядом поставить. Не один на всех, а… рядом поставить, чтоб…
Вопрос: Не надо один?
Ответ: …что эти за свое боролись, а эти за свое боролись. Но дело в том, что правых мы теперь не можем найти. Кто был прав, кто был виноват, не нам их судить[483].
Вот как могут быть интерпретированы полученные ответы. Желание дать деньги на такой памятник можно трактовать как более прочную установку на сохранение памяти об односельчанах — участниках события, чем нейтральный ответ «если будут собирать, то, может быть, и мы поучаствуем». Особенно показательна отрицательная реакция на это предложение и последующая аргументация, например «я приезжий», «я к этому отношения не имею», «не знаю, пусть государство заботится».
Вопрос: Представьте себе памятник, вот крест, да, на него надо будет собирать деньги. А как вы думаете, вот кто бы стал сдавать деньги на этот крест и как много таких людей было бы.
Ответ: Сейчас уже навряд ли. Я думаю, это спонсоры, просто должен быть кто-то. А потому что уже это никому не надо.
Вопрос: Даже потомкам?
Ответ: Многим не надо.
Вопрос: Даже потомкам?
Ответ: Может быть, даже и так. Ну, как бы уже все это, деревня подзабыла это время, [19]20‐е годы, сто лет подходит[484].
И эта же респондентка, начав говорить о том, что памятник нужен, но никто не будет его устанавливать, спустя несколько минут приходит к мысли, что она сама может стать инициатором установки памятного креста.
Я своим девчонкам (подругам-односельчанкам. — Авт.) позвоню и поговорю с ними, что они на это [скажут]. У нас там есть к кому обратиться, крест-то уж сделать можем, и табличку написать можем, и просто поставить там, на этом месте. Это можно сделать. И это небольших денег будет, крест-то этот купить — это небольшой крест, и табличку эту сделать. Вот вы хорошую дали мысль. <…> Я поговорю, мы, возможно, это сделаем[485].
Образ памятника в описании респондента может дать представление об отношении к участникам восстания как героям, жертвам или врагам. Мы сгруппировали ответы в три категории: «Ангел скорби» («Здесь надо ангела поставить. Светлого ангела»[486]), «Крепкий сибирский крестьянин, которого извела советская власть» («Человек какой-то рабочий… крестьянин. С тем же плугом, с которым работал») и некий памятный знак, стела («Это скромный был бы памятник. <…> Наверно, знак какой-то памятный был лучше всего»[487]). Такие варианты ответов показывают разность отношения к событию и его участникам в памяти респондентов.
Еще один способ заставить респондентов говорить о своем восприятии прошлого — предложить поучаствовать в «Бессмертном отряде» и самим решить, память о ком будет визуализирована и представлена на публике. Экспедиция проходила в преддверии подготовки к Дню Победы, и вопрос о возможности собрать «Бессмертный отряд» из участников событий восстания оказался вполне уместным. Предлагалось порассуждать на тему, возможно ли вообще шествие в честь участников восстания? Это должно быть совместное шествие или же два отдельных шествия?
Подобная проекция позволяет выявить отношение респондента к событию из перспективы его позиции в ответах на вопрос, что делать с воспоминаниями о Гражданской войне (восстании) в связи с памятными датами. Позиции «примирения» и «реабилитации», «восстановления справедливости в отношении мятежников» или «возмездия за безвинно погубленных крестьян» раскрываются вопросом о том, должны ли портреты участников событий (так называемые «мятежники» и «каратели») находиться в одной колонне или это две разные колонны?
Вопрос: Как вы думаете, а могла ли быть поддержана такая идея, или могли ли выходить с портретами не только Великой Отечественной войны, но вот и Гражданской войны, и в том числе вот этого восстания [19]21‐го года, это же ведь тоже герои. Ну, семейные герои.
Ответ: Я поняла вас. Я думаю, что, наверное, нет, наверное бы, это не было поддержано — не нами историками, да, а именно населением. Опять же, в связи с тем, что это очень размытое представление о том, кто был бандитом, а кто был за правду. То есть правда была у всех разная. И ведь те, кого называют наши старожилы конкретно коммунистами, да, конкретно для них врагами, в их семье-то они же были героями. Поэтому здесь очень сложно, кого считать героем. Мы вот по крупицам пытаемся это выяснить, те, кто этим вопросом занимается, вот вы, конечно, замечательную ведете работу, но в семье, в любом случае, каким бы ни был предок, он будет героем. И, может быть, даже наоборот, вот Шевченко — он да, он за правду, мы его, в принципе, можем легко как историки назвать героем, он свое отстаивал, он был прав, почему нет, — а родственники стесняются, им вдолбили, что он был плохой, был бандитом, и они не пойдут с портретом ни за что[488].
