Анна Соколова – Чужими голосами. Память о крестьянских восстаниях эпохи Гражданской войны (страница 36)
Таким образом, с одной стороны, мы видим «запуганную» или «вытесненную» память молчащего поколения, а с другой — непонимание, как в современных условиях рассказывать о своих предках, которые теперь стали вдруг социально неодобряемыми «карателями». Вот типичный ответ респондента из «голосов снизу» на просьбу рассказать о том, что он знает о крестьянском восстании, произошедшем 100 лет назад, и о своем отношении к этому событию.
Кроме проведения экспертных интервью и сбора устных историй, необходимо было изучение конкретного материала, посвященного истории события. Изучение проводилось при подготовке полевого этапа, а затем дополнялось информацией, полученной от «голосов сбоку», наших экспертов — историков, краеведов и музейщиков. География мятежа, имена участников восстания, названия населенных пунктов, описание событий на основе архивных источников и документов современников, описание «мест памяти», вторичная информация по «увековечиванию памяти» — все это необходимо для лучшего понимания ответов информантов, уточняющих вопросов и для развития интервью в сторону сравнения коллективной и семейной памяти о событии.
Таким образом, работа с исторической памятью требует междисциплинарного подхода, где исследовательская методика объединяет инструменты различных дисциплин. В нашем случае такими дисциплинами стали история, социология, этнография и психология.
К сожалению, результаты гибридных исследований не всегда оправдывают ожидания. Механическое сложение и умножение информации, полученной разными способами, в конечном счете не усиливает, а ослабляет объяснительный потенциал исследования. Полученные результаты выглядят неубедительно ни в целом, ни с точки зрения каждой отдельной дисциплины из этого методического микса. Например, в известных крестьяноведческих проектах Теодора Шанина начала 1990‐х годов[455], где в долговременных сельских экспедициях вместе работали историки, социологи, экономисты, географы, психологи, именно проблема методической гибридизации этих дисциплин оказалась одной из самых трудных для реализации программы исследования. А кроме того, оказались нужны определенные знания по растениеводству, животноводству и ветеринарии, климату, механизации и пр. для успешного вживания в среду обитания респондентов, как это требует этнографический подход.
Но самой большой проблемой стала необходимость воспринимать результаты исследования с позиции междисциплинарного подхода, а не с «колокольни» каждой дисциплины, которую представляли участники того проекта. Профессиональный филолог — не участник экспедиций, пытавшийся работать с собранными материалами, — дал оценку полученным данным: «С точки зрения интересов социологии материалы, вероятно, сохранили релевантность, но как источник лингвистических исследований подобные тексты несостоятельны»[456].
Поэтому междисциплинарный подход с точки зрения каждой из входящих в него дисциплин почти всегда компромисс в пользу более разностороннего взгляда на феномен или необходимости использовать методы смежных наук из‐за невозможности применения традиционных подходов конкретной дисциплины. Нам кажется, что это похоже на создание самолета-амфибии, который плавает и летает, но по сравнению с самолетом или кораблем делает это плохо. Он медленно летает и не может плыть при высокой и длинной волне. Но такой аппарат незаменим в местах, где невозможно построить сухопутный аэродром или подплыть на корабле.
Именно с такой ситуацией мы столкнулись при попытке изучить память потомков участников крестьянских восстаний 1921 года. Разработанный совместными усилиями историков, культурологов, антропологов и социологов гайд включает блоки вопросов, охватывающие, казалось бы, все аспекты проявления памяти о событии. Авторы вопросника попытались учесть то, что воспоминания о восстании уже неактуальны: нет очевидцев событий, мало сохранившихся артефактов (фотографий, писем, предметов того времени). Создатели гайда постарались выявить влияние советского идеологического наследия по отношению к событиям и участникам Гражданской войны, а также травматический характер семейной памяти о том времени.
Однако мы столкнулись с ситуацией, когда на большинство вопросов смогли ответить лишь немногочисленные краеведы и жители мест, где происходило восстание, — те, кто интересовались этой темой или помнили рассказы своих родственников о событиях прошлого. Перечислим причины, затруднившие сбор первичных данных методом интервьюирования:
1. В поселениях Тюменской области, где мы собирали интервью, осталось менее трети потомков коренных жителей (свидетелей восстания). Например, в селах Клепикове и Новотравном учителя отметили, что в начальной школе села учатся только по одному школьнику из семей коренных жителей.
2. Встречающиеся факты сохранения «живой памяти» в локальных сельских сообществах. Казалось бы, наличие «живых» элементов должно способствовать передаче информации. Однако зачастую люди не хотят ворошить прошлое, чтобы не нарушить мирное течение современной жизни.
И вот я, общаясь со студентами, которые живут в этих населенных пунктах, которые оказались затронуты восстанием, они рассказывали, что до сих пор некоторые семьи очень серьезно враждуют друг с другом по поводу событий, это, почти уже столетней давности. <… > Потому что, понимаете, кто-то кого-то убил или, чаще всего, вот эти мятежники убили кого-то из партийных, да, коммунистов, рядовых коммунистов, так сказать. Оставили, естественно, сиротами семьи. И это, естественно, передается из поколения в поколение[459].
3. Отсутствие воспоминаний о восстании, свидетелями которого были родственники респондентов, вызывает у них чувство вины за «стертую память» и желание избежать интервью. Так, правнучка атамана Шевченко долго не соглашалась на интервью, удалось с ней встретиться только после долгих уговоров и нажима со стороны местной активистки-краеведа Н. Проскуряковой.
О сохранении памяти в этой семье даже больше была готова рассказать ее мать, которая не является потомком атамана: