Анна Сокол – На неведомых тропинках. Шаг в темноту (страница 59)

Жаль, слов у меня сегодня не было. Я смотрела в его льдистые глаза и не могла выдавить ни звука. Да и что говорить? Оправдания ему не нужны, а правду он и так знает, как всегда, да и Пашка наверняка уже отчиталась.

За три года мы отошли слишком далеко друг от друга, и когда смотрим в одну сторону, то видим совсем разные картины. Жертвоприношение в мире, где так много боли и смерти — это значительное, но такое привычное мероприятие. Твоего ужаса не понимают. А я не могу видеть в этом что-то другое, кроме бессмысленного убийства, хотя, возможно, изменись картина — и мне стало бы значительно легче.

И еще, я лицемерка. Пока это не затрагивало меня лично, я молчала. Где я была в прошлом году, когда на алтаре лилась кровь? Дома. Пыталась ли я хоть кого-то спасти? Нет. Да я даже не протестовала особо, предпочитая брезгливо кривить губы и в нужный момент отворачиваться. Так было и в прошлом, и в позапрошлом году. Так было бы и в этом, если бы дело не коснулось моей семьи. Не гожусь я в защитники, порой я радуюсь, что все еще человек, а надо бы плакать. Это трусость, и гордиться тут нечем. Веник прав: изменяя мир, следует начать с себя.

Светлые глаза сузились, демон толкнул меня к стене, угрожающе нависая и опуская голову к самому лицу.

— Я скорее тебя на алтарь положу, чем ее.

— Я сама заменю ее, если понадобится, — прошептала я.

— Договорились, — кивнул он.

То, что произошло дальше, было необъяснимо. И неотвратимо. По-другому эта ночь не могла закончиться. Кирилл наклонился и, вжимая всем телом в стену, поцеловал меня. Грубо, жадно, больно. Подобно ослепляющей вспышке. Не могу сказать, что не ждала этого. Можно было оправдаться, мол, давно до меня не дотрагивался мужчина. Святые, я слышала такое много раз с экрана телевизора, мы же живые люди и все такое. Но оправдываться совершенно не хотелось. Без разницы, как давно я не валялась в койке с мужчиной, потому что, когда до меня дотрагивается Кирилл, я вспыхиваю как фитиль, а остальное перестает иметь значение.

Я схватила его за шею, не позволяя отстраниться. Его мне всегда было мало. Я хотела больше и большего. Трещала одежда, брызнули в стороны пуговицы, со стуком рассыпавшись по полу. Кирилл зарычал и вывернул мне запястье так, чтобы показался блестящий кончик стилета. Одним движением разорвал кожаное крепление, серебристый металлический стержень со звоном упал на пол.

— Где еще? — спросил он.

Я потянулась к щиколотке, но он был быстрее. Туфли слетели еще раньше, ткань брюк разошлась в его руках, словно марлевая. Охотничий нож кувырнулся в воздухе и откатился к креслу, но мне было плевать. Даже если я больше никогда не увижу свое оружие. В это мгновенье, здесь и сейчас, мне было все равно.

Краткий головокружительным миг невесомости, и я обвила ногами его талию. Святые, какой же он горячий, как обжигает каждое прикосновение к коже. Все, мы оба прошли точку невозврата, сейчас он мой, а я его, во всех смыслах этого слова. Я добилась того, чего хотела. Наконец-то.

Это было здорово. Без оглядки на остальной мир, на замок, на гостей, на то, что было, на то, что будет. О да, я очень низко пала, переспала на свадьбе с женихом. Не могу сказать, что мне не понравилось. Есть моменты, когда просто живешь, главное, чтоб плата за них не оказалась непомерной.

Я дрожала в его руках, кожа покрылась испариной, камень, к которому я прижималась спиной, нагрелся. Мы двигались, становясь единым целым. Тишина, неразборчивый шепот и стоны. Все, что было, не имело значения. Важным было настоящее, происходящее здесь и сейчас, древнее, как мир, и такое же прекрасное. Единственное, что может происходить между мужчиной и женщиной, между человеком и нечистью и доставлять наслаждение таким непохожим созданиям.

Сказка кончилась внезапно. Его глаза напротив замерзли, и лишь ответная дрожь, все еще отдававшаяся у меня внутри, напоминала, что я не одна минуту назад рычала и постанывала от удовольствия.

Кирилл наклонился и прикоснулся губами к моему плечу. Святые, как невыносимо мягко он это сделал, в противовес первому грубому поцелую.

Он разжал руки, и я, не устояв, съехала вниз по стене. Демон отвернулся. Картинка наверняка была нелепая в своей вульгарности. Женщина, которой не достает важных деталей одежды, сидит на полу с широко расставленными ногами, и по ее телу то и дело пробегает дрожь, не допускающая двояких толкований того, что происходило здесь минуту назад.

Седой открыл шкаф, достал атласный халат и кинул мне. Темно-синяя тряпка спланировала на пол рядом.

— Прикройся, — скомандовал он, приводя свою одежду, которой было не в пример больше, в порядок. — Тебе пора возвращаться, скоро этаж закроется.

Вот и вся романтика. Двадцать первый век на дворе, все стало проще. Правда, нечисть никогда и не усложняла эту сторону своей жизни, руководствуясь желаниями, а не пресловутыми условностями или моралью. Больше я на него не смотрела, подняла легкий халат и завернулась, нашла и надела туфли, подобрала клинки обернув их лоскутом от блузки. Дотронулась до ручки двери, помедлила и потянула. В отличие от прошлого раза, в этот я надеялась, что она не сдвинется с места, не вполне представляя себе, что делать в этом случае. Но она легко открылась. Он меня не задерживал.

Я вернулась в нашу пустую в этот час гостиную. Не помню, попадались ли мне другие гости по дороге, слишком глубоко погрузилась в собственные мысли, но, кажется, пару раз я слышала смешки и ропот за спиной. Вернулась, села в кресло и замерла. Помню, как вернулись наши, их тихие разговоры, кто-то даже подошел достаточно близко, что я почувствовала присутствие за спиной. Не знаю, кто это был, но уж точно не Пашка, та бы сдерживаться не стала. Потом все ушли, и я снова осталась одна.

В этот час одиночества мне почему-то вспомнилась Вера, как они с Тимуром пытались положить на алтарь чужого ребенка. Сегодня я понимала их чуточку больше. Не оправдывала, но могла представить ужас матери, над жизнью ребенка которой завис жертвенный нож, понять ее готовность идти до конца. Кирилл ведь пытался им помочь, возможно, даже они и натолкнули его на мысль о подмене, а может, он их, чтобы посмотреть, что в итоге получится, учесть ошибки и свой подлог осуществить как по маслу. Может быть, все может быть.

Помню, как вставало солнце, расцвечивая сквозь бойницы комнату живыми полосами света. Я сидела, думала, ждала солнца, ждала тьмы, а когда стало совсем невыносимо, пошла в свою спальню, скинула в угол остатки одежды, обтерла тело мокрой губкой, забралась в кровать в одиночестве и уснула. Решение принято, оставалось проверить, хватит ли мне силы духа и смелости следовать выбранному пути.

Бала, как такового, в последнюю, десятую, ночь не было. Оркестр играл, столы накрыли, но как только хозяин цитадели сделал сенсационное заявление касательно личности жертв во славу рода, вся эта развеселая компания с криками и восторгом предвкушения на лицах и рылах покинула замок.

Алтарь располагался на возвышении позади цитадели. Большая пустынная площадка. Среди таких артефактов, как камни правды и жертвенник, не приветствуются праздношатающиеся. Артефакты бывают разные: большие и маленькие, которые запросто положишь в карман, и те, которые невозможно не то что поднять, а даже сдвинуть с места. Такие места есть у каждого замка, места, где льется кровь на потеху толпе.

В зале остались единицы, в основном слуги, люди из представительства северных земель. Две девушки тихо переговаривались в уголке, мужчины вели себя странно, обособившись от одного высокого крепкого, с ранней сединой на висках, который подпирал колонну в одиночестве на противоположной стороне зала, то и дело ловя на себе дико встревоженные взгляды соплеменников. Наверное, ему это надоело, потому он как-то вдруг подобрался и последовал за ушедшими в радостном предвкушении гостями. Я могла бы сказать ему, какую ошибку он совершает, но, увы, случая не представилось, да и кто будет слушать случайную знакомую, я бы точно не стала.

Я поднялась на балкон, устроилась за одним из столиков и даже успела схватить бокал с шампанским с подноса проходящего официанта, не слишком довольного своим местонахождением. Всю нечисть сейчас неумолимо тянуло в одно место — туда, где с минуту на минуту начнется самое веселье. Там будет такой всплеск страха и боли, отчаяния и агонии, многие умоются кровью.

Мои спутники не были исключением, Веника так вообще потряхивало весь вечер. Эта ночь вообще началась странно, Семеныч и Алексий вместо ожидаемого недовольства, нотаций в лучшем случае и пребывания запертой в своей комнате в худшем, были предельно вежливы и оживлены. Мохнобровый поклонился, стоило мне выйти в гостиную, гробокопатель показал большой палец, но так и не пояснил, что вызвало такое горячее одобрение. Пашка не появлялась.

Наша последняя ночь в Серой цитадели, свадьба, заканчивающаяся смертью новобрачной под восторженные аплодисменты гостей. Под утро мы возвращаемся в Юково, староста просил собрать вещи заранее.

— Почему ты не с семьей? — из-за спинки кресла вышла Тамара, с таким же бокалом в руке, как у меня.

— С семьей?

— Брось, — девушка, или, вернее, демон в прекрасном облике, — от тебя за версту несет Седым. Поверь, ваша близость ни для кого не секрет.