Анна Снегова – Невидимый враг (страница 47)
Бьёрн и Мэлвин фактически свалились нам на прямо головы. Хорошо хоть, видимые. За ними вприпрыжку неслись розовые котята. Рожицы у братьев были насупленные. И понятно. Тревожатся за маму весь день, а взрослым не до них. И в спальню родительскую, конечно же, никто их не пускает, где повитуха царствует и повелевает.
— Вредная эта старуха!
— Мы ей за это лягушку в кровать подсунули!
— Дети! — ахнула я. И решила, что нашла хоть какое-то полезное дело наконец-то. Надо занять хулиганов, пока не дохулиганились.
Заодно и кота отвлечь. А то ему дай волю, он и на крышу заберётся обнюхивать. Сначала — Мэй. Главное, чтоб с ней всё хорошо. А потом Арн во всём разберётся, я уверена.
Так что я потащила всю разношёрстную — в прямом смысле — компанию на свежий воздух. И там до самого вечера играла с ребятами в траве, помогала строить крепости из песка и веток. Под неотступным взглядом серебряных глаз, которые кот не отводил от меня ни на минуту. Лежал поодаль, словно охранял… и смотрел, смотрел, смотрел.
И уже путались мысли, и я не понимала, зверь на меня смотрит сейчас или человек. Только ощущала этот взгляд на коже как ожог, каждый миг, каждую секунду. Я не понимала, что происходит. И почему он смотрит на меня
А потом…
Резко поднял морду в воздух огромный кот.
Предвечернюю, почти торжественную тишину прорезал тонкий возмущённый плач.
Таинство завершилось.
Новый человек родился на свет.
У Арна и Мэй теперь три сына.
В этот раз Зортаг обернулся человеком, едва я успела захлопнуть за нами дверь спальни.
Без единого слова развернул к себе и прижал к твёрдым доскам своим каменным телом. Я задохнулась от неприкрытой, жгучей жажды, которую он обрушил на меня, будто горную лавину.
— Зор… ну, Зор… что ты…
Он уже не слышал. А скоро и мне стало не до разговоров. Когда горячие губы властно взяли в плен. Когда нетерпеливые руки принялись утверждать власть на моём теле. Когда шум крови в ушах заглушили все звуки в огромном умиротворённом доме. Ту-дум, ту-дум, ту-дум…
За окном стемнело. Краешком заглядывает в спальню полная луна.
Это что-то сильнее и глубже, чем слова. Когда играла с этими детьми, в голову слишком настырно лезли мысли, которые я не могла, не должна была себе позволять. Что тоже так хочу… своих хочу… только чтоб непременно с серебряными глазами…
И мужчина мой смотрел на меня так долго именно такими, какие я хотела, чтоб были у моих малышей… что я почти поддалась искушению поверить, будто думает сейчас о том же самом.
Зарываюсь пальцами в серебряную гриву, когда смещается вниз, чтобы впиться горячечными поцелуями мне в шею, ключицу, и ниже… когда рвёт ворот на платье, и пара пуговиц со стуком падает на пол… А я вздрагиваю, жадно ловлю крохи дыхания пересохшими губами, откинувшись на шершавые доски двери… и ноги уже не держат, и давно бы оказалась на полу, если б меня за бёдра не держали властно мужские руки.
С моих приоткрытых губ срывается хриплый выдох, когда он касается носом ложбинки на груди и вдыхает запах. А потом… короткий серебряный взгляд снизу вверх мне глаза в глаза… Зортаг подхватывает меня под колени и плечи, и я взмываю в воздух, испытывая головокружительное ощущение парения.
Которое очень быстро сменяется приземлением, когда меня бесцеремонно швыряют на кровать. А потом придавливают сверху всей тяжестью, так что не дёрнуться, не шевельнуться. И от этой неукротимой звериной скорости и силы, от того, как все древние инстинкты внутри меня рычат и требуют моего самца немедленно, прямо сейчас… я совершенно теряю голову.
Дикий, дикий взгляд. Тихий рык срывается с его чуть удлинившихся клыков. Отзывается в моём животе дрожью предвкушения. Так дикие барсы в горах зовут свою самку. Так отвечают на её безмолвный призыв… когда она столь неосторожно всем телом, и дыханием, и запахом весь вечер выпрашивала котят.
Кажется, довыпрашивалась.
Нет, я не дура.
Я понимала, что слишком долго так продолжаться не может. И азарт хищника, добыча которого сопротивляется и не даётся в лапы, рано или поздно к этому приведёт. Инстинкты потребуют выхода.
Но я ведь тоже не железная.
И в конце концов, вся моя выдержка и все доводы рассудка летят к чёрту.
Потом будет плохо.
Но это очень потом. А сейчас…
Приподнимаюсь на локтях и тянусь поцеловать сама.
Серебряные глаза в ответ на мою дерзость сверкают кошачьим зрачком. Поторопился оборачиваться, не до конца убрал звериную сущность. Когда на полпути сшибает меня ответным поцелуем, роняя обратно в постель и придавливая надёжнее, чтоб не своевольничала — чувствую языком острые кончики хищных, нечеловеческих клыков.
Одну руку подсовывает мне под спину, вминает в себя, выбивает дыхание. Другая — уже не рука, а лапа, впивается когтями в спинку кровати и рвёт её в щепы. Если так пойдёт дальше, мы разнесём брату весь дом. Ну, или как минимум перебудим.
Но с кровью по телу толчками всё быстрее и быстрее пьяный хмель поцелуев.
Но с каждым вдохом в лёгкие — яд острого и пряного запаха разгорячённого мужского тела.
Но с каждым мгновением как приговор осознание — я же сама теперь тебя ни за что не смогу отпустить. Ни из своих объятий. Ни из своей жизни.
Ветер поднялся за окнами. Шумит, бьётся ветвями деревьев в стекло.
Скоро будет буря.
Горячим языком медленно чертит огненную черту от моей ключицы до самого уха. А потом прикусывает за мочку и держит так, как барс прикусывает свою подругу за холку, пока подминает под себя, чтоб никуда не делась. Я замираю и закрываю глаза.
Напряжённым как тетива телом в полумраке так остро ощущается каждое движение его рук по моему телу. Которые так властно и неотвратимо движутся вниз… По дороге лишая меня не только остатков стыдливости, но и остатков одежды… А следом — всё ниже и ниже поцелуи…
…А потом мы слышим детский смех где-то внизу, за окном.
Следом — вопль. И ещё один.
Это мои племянники. Пользуются тем, что внимание взрослых всё отдано взрослым делам. Ночью строго-настрого запрещено выходить из дома, но они нарушили запрет. И бесятся теперь во дворе, рискуя перебудить весь дом.
— А я тебе говорю, настоящий охотник не боится охотиться по ночам! Айда в лес!
Губы Зортага замирают где-то в районе моего живота.
Я вздыхаю. Дохулиганятся ведь сейчас… Подозреваю — все остальные в доме сейчас спят без задних ног после дневных волнений. Мэй тоже. Она рассказывала, что всегда спит с младенцем, берёт к ним с Арном в постель, и поэтому не знает, что такое бессонные ночи над колыбелью. Роды были трудные. Не ей же сейчас вскакивать и бежать… Одни мы непотебствами всякими заняты и поэтому в такой час не спим. А дети без присмотра. Того и гляди, и правда в лес убегут. Бьёрн отчаянный, с него станется.
— Зор, там дети!.. — вздыхаю снова.
— Не наши же… — ворчит кот. Но оставляет свои коварные попытки облизать мне пупок и тоже прислушивается.
А у меня от этих простых слов, в которых совершенно никакой многозначительности вроде бы нету, почему-то горячая волна по всему телу.
Дети спорят, кто из них трус.
Ветер усиливается в кронах.
Зортаг вдруг поднимает голову резко — и я пугаюсь выражения его лица.
Сверкает серебром кошачий зрачок. Удлинившиеся клыки оскаливаются и с них срывается такое рычание, от которого мне становится по-настоящему страшно. Потому что с таким рычанием готовятся убивать.
Серая дорожка шерсти на широких плечах.
Порывистое движение — когти раздирают подушку, и перья взметаются в воздух, как будто только что здесь подстрелили птицу.
Зортаг скатывается с меня и рывком оборачивается к окну.
Прыжок… у меня захватывает дыхание.
Ничего подобного я в жизни не видела. И вряд ли когда-нибудь увижу.
Он оборачивается зверем прямо в прыжке. И бросается вперёд. Пробивая стекло собой, оставляя на стеклах алые капли, кидается прямо из окна.
Я одёргиваю подол мятого и растерзанного платья, вскакиваю с постели и бросаюсь к окну. Здесь же высоко! Мамочки, как высоко… В панике выглядываю, чуть не раня руки осколками, и пытаюсь найти знакомый серый силуэт на широком тёмном дворе, едва освещённом лунным светом. Тёмные тучи то набегают на луну, то снова отпускают из плена ненадолго, и сначала я ничего не вижу.
Но потом в просвете туч снова мелькает светлое серебро, и я замечаю их.
Сначала — мальчишек, которые сделали из палок мечи и теперь самозабвенно рубятся ими посреди ночного двора.
А широкие тесовые ворота, за которыми стеной маячит мрачный угрюмый лес, почему-то распахнуты настежь. Почему они открыты⁈ Их же всегда запирают на ночь!
Прижимаю ладонь ко рту, давя вскрик, когда замечаю ещё кое-что.