Шаркая ногами не хуже собственного деда, который в конце 2008 снес себе пол головы из старого ружья, не выдержав разлуки с женой (моя бабуля скончалась от осложнений после операции на сердце), я добрался до ванны и сунул голову под ледяную струю. Желание жить медленно, но верно возвращалось. В такие моменты особо ценишь те мелочи, из которых состоит счастье.
– Вот и отлично, – шептал я, чувствуя воду на голове, плечах, во рту. – Вот и замечательно, Дэнни. То, что доктор прописал.
– Раз уж ты проснулся, может, откроешь, наконец, это чертово окно? – Послышалось из спальни. – Или ты хочешь, что бы я тут сварилась?
Ее голос… Так жаль, что у меня не сохранилось ни одной записи. Когда она говорила, ее хотелось слушать. Когда она говорила со сцены, ее слушали с открытыми ртами и не могли оторваться. Слишком нежный и слишком завораживающий голос…
– Минуту! – От собственного крика в моей голове как будто рухнула полка с кастрюлями.
Поморщившись, я выключил воду и вернулся в комнату, предпочитая даже не притрагиваться к полотенцу, дав возможность воде растекаться по моей голой груди. Все еще опасаясь того, что могу не выдержать яркого солнечного света, я открыл все окна, но шторы не сдвинул ни на сантиметр.
– Как же шумно на улице, – буркнул я. – Там что уже празднуют день независимости?
– Милый Дэнни, мы не могли проспать двое суток.
– Я сто раз просил так меня не называть. – Мне следовало бы разозлиться на Рейчел, ведь она упрямо игнорировала мою маленькую просьбу, но я только улыбнулся. Не мог злиться на нее. Особенно когда она так очаровательно морщится, лежа голышом в нашей кровати.
– Пффф, какая ерунда. Мне нравится так тебя называть. – Она пожала плечами и натянула на себя простынь, что бы прикрыть грудь. – Кстати, ты прекрасно выглядишь в этом костюме Адама.
Я ничего не смог с собой поделать и расхохотался, возвращаясь в постель, что бы прижаться губами к ее ногам – я знал, как она обожает, когда я целую ее ноги.
– Пожалуй, – я медленно целовал ее лодыжки, – мистер Адам вполне может порадовать мисс Еву чашечкой кофе.
– Лучше порадуй меня чем-нибудь, что ты не будешь варить, а вытащишь из дверцы холодильника. – Она лежала с закрытыми глазами, улыбаясь.
– Думаю, что пара содовых в мини-баре найдется.
– Ну так вперед. Сделай это утро окончательно прекрасным, – произнесла она.
– Ладно, а когда мы немного придем в себя, я смогу порадовать тебя еще кое-чем.
– Какой же вы ненасытный, мистер Коннолли. Нам ведь нужно к Бобу. Он обязательно просил быть, что бы обсудить наше вчерашнее выступление.
– Часа через три, не раньше. Он и сам далеко не трезвенник, так что наверняка еще дрыхнет в обнимку с Сарой. Или с Даной… или кого он там вчера уводил из бара?
– Хм… Тогда да, мы действительно найдем чем нам скоротать эти пару часов. – Она лукаво улыбнулась мне и уткнулась в подушку. – Тащи уже колу.
***
Милая Энджи.
Если ты, прочитав это, задашься вопросом, зачем я в таких подробностях расписал тот последний день, ничего не скрывая, то… ответ у меня есть. Я хочу, что бы ты знала, как все было в том мире, которого ты, увы, уже никогда не узнаешь. Хотя, мне и хочется верить, что к тому моменту, когда ты сможешь осознать все, что я тут написал и еще планирую написать, мир все же изменится. Я хочу, что бы ты прочувствовала, что такое настоящее спокойствие. Реальное спокойствие, когда не нужно каждую секунду думать о выживании. Я хочу, что бы ты узнала свою мать, которую не помнишь, потому что она умерла раньше, чем у тебя вырос первый зубик. Хочу, что бы ты знала, как нам было хорошо с ней. Знала… что ты была зачата в любви после нашего триумфа на сцене общественного центра в Олбани, штат Джорджия. Потому что я помню это и хочу поделиться с тобой – моим самым лучшим проектом за всю жизнь, тем ощущением полного счастья, которое было у нас с твоей мамой в тот последний день нормальной жизни.
Я помню, как вышел из спальни, натягивая по пути шорты, оставив твою маму щуриться и прикрываться простынею. Помню, как прошагал семнадцать шагов по коридору, которые привели меня на небольшую кухоньку в нашей съемной квартире с мини-баром («съемная норка» – так называла каждое временное жилье твоя мама) на Мэйн-стрит. Второй этаж в кирпичном доме старой постройки, большой балкон и кусты сирени под окнами. Думаю, этот дом уцелел и при желании, ты могла бы его найти, когда подрастешь. Могла бы зайти внутрь, подняться по широкой лестнице и найти квартиру под номером три. Когда мы в спешке покидали нашу «норку», я не запирал дверь и, сдается мне, она так и стоит незапертая, хотя прошло уже три года. Ты могла бы зайти внутрь квартирки и увидеть то, как мы жили в те жаркие летние две недели, когда были самыми счастливыми в мире. Хотя… не стоит тебе этого делать. После катастрофы города стали слишком опасными. И единственное, что там сейчас можно найти – это крыс, зловоние и смерть.
***
Все началось не так, как могло бы начаться. Никакой сирены, никакого предупреждения от правительства или военных с мегафонами – ничего этого не было. Многие люди, кто обладал иммунитетом (к заразе превратившей человечество в монстров) или же любовью к долгим валяниям в кровати по утрам в выходной день, даже не знали, что их мир уже несколько часов как корчится в агонии. Они просыпались, потягивались в своих постелях, шли на кухню варить кофе и только тут понимали, что что-то не так. Почему? Потому что лампочка в холодильнике при открытии двери не включилась, холод был не такой сильный, и большинство продуктов уже стали теплыми; потому что кофе машина не реагировала на попытки включить ее; потому что кнопка на пульте не оживляла традиционные утренние новости, которыми американцы начинают свой день. Кажется, в тот момент меня не сильно волновало, почему отключили электричество. Банки с содовой все еще были прохладными, и этого мне хватило для того, что бы со спокойной душой вернуться в спальню и застать твою маму в ванной, обливающую лицо холодной водой. Кстати, вода из крана перестала течь уже через пару часов. И именно эта пара часов, пока где-то без электричества переставали работать городские насосы по откачке воды из водохранилища, мы с твоей мамой провели в обнимку, смеясь и шутя, попивая прохладную колу и занимаясь любовью.
Повторно в тот день нас разбудил шум. Странный шум. Дай Бог, ты никогда его не услышишь. Ничего особенного для городского жителя, который привык к постоянному шуму за окном и не замечает его. Просто какие-то крики, какой-то странный шорох и поскрипывание, редкий визг тормозов – вполне обычные звуки, если учесть, что наша квартира находилась в доме на главной улице города с почти сто тысячным населением. Но было в этом шуме что-то… что трудно передать словами. Какая-то тревога. Что-то такое, что разбудило нас двоих почти одновременно и заставило сесть на кровати, уставившись в зашторенные окна.
– Дэнни, что там происходит? – почему-то шепотом спросила твоя мама.
– Не знаю. – Поцеловав ее руку, я поднялся с кровати и аккуратно подошел к окну.
Странное ощущение тревоги и чего-то… гнетущего по мере приближения к окну как будто становилось сильнее.
Я отогнул край шторы в сторону сначала совсем чуть-чуть, а потом сильнее, потому что из моего положения было трудно разглядеть хоть что-то внизу.
Люди носились из стороны в сторону, явно охваченные паникой. Панику я узнал сразу. Панику узнаешь сразу, вне зависимости от того видел ты ее раньше или нет. На обычно заполненной улице мой взгляд выцепил человек тридцать, не больше. Сначала я не мог понять, что именно их так напугало, но потом перевел взгляд чуть правее и увидел огромный столб пламени. Здание, на противоположной стороне улицы, домов за шесть от нашего дома, было полностью охвачено огнем. Я тупо пялился на огонь – все же не каждый день увидишь такое, и не мог понять, что именно меня напрягает.
– Что там, Дэнни?
– Пожар, – тупо ответил я, не отрываясь глядя на огромные языки желто-оранжевого пламени, пожирающего кирпич и внутреннее убранство многоквартирного дома. Странно, что мы раньше не почувствовали этого запаха от пожара.
– Пожарные уже приехали?
Именно! Вот что меня напрягало во всей этой ситуации. Судя по количеству огня, и по обвалившейся с одной стороны крыше здания, оно горело уже долго, но ни одной пожарной машины на тротуаре я не увидел.
– Дэнни? Почему ты молчишь?
Рейчел ненавидела, когда от нее что-то умалчивают. Поэтому она встала рядом со мной. Теперь мы оба тупо пялились в окно. По прошествии времени, я могу понять и объяснить тот наш ступор. Когда жизнь твоя размерена и идет своим чередом, когда еще минуту назад ты мирно спал, прижавшись к любимому человеку, горящее здание с обрушающейся от жара крышей – это то, что ты точно никак не готов увидеть.
– Дэнни, почему нет пожарных? – шепотом спросила Рейчел.
– Не знаю.
– А что с теми людьми? – Она ткнула пальцем куда-то вниз.
С трудом я заставил себя перевести взгляд с огненного ада на тротуар чуть в стороне. Двое мужчин валялись на земле, яростно мутузя друг друга. Немного в стороне от этой парочки на земле лежала женщина (на тротуаре лежало еще несколько человек, но меня привлекла именно она), а над ее телом склонился еще один мужчина, который делал ей… искусственное дыхание? Я помню, как долго рассматривал его спортивную куртку. У меня была точно такая же, только синяя, подаренная дядей. Бело-черная куртка «спасателя» была покрыта кровью. Он яростно… вгрызался в рот женщины. «Вот это рвение спасти человека», подумал я тогда. И думал я так еще секунды три, пока мужчина не отнял лица от женщины, и я не увидел, что все его лицо, почти до глаз, покрывает кровь. Еще секунда и я понял, что он вовсе не делает ей искусственное дыхание. Он… ест ее лицо.
