Анна Симон – Сказ о том, как молодец сапоги потерял, а любовь нашел (страница 1)
Анна Симон
Сказ о том, как молодец сапоги потерял, а любовь нашел
Глава
Сказ о том, как молодец сапоги потерял, а любовь нашел
В некотором царстве, однотретьем государстве, что на самом краю земли, разлилось озеро огромное, да такое огромное, что никто и не ведал, есть ли у того озера берег другой, ибо край озера сливался с горизонтом, и ни одна живая душа тот берег не посетила. Да и добраться до озера путь неблизкий.
И был на том озере остров Бурьян — будь он окаян. Виден остров тот только в погожий день, да и то лишь со зрением единичка. Ходили о Бурьяне сказания разные, одно удивительней другого:
о волшебной ели, что в шишках своих молодость хранит, и кто ту шишку добудет да съест — зубы потеряет, а молодость вернёт;
о грибе-мухоморе, что, заварив водой кипящей маленький кусочек да выпив, придут к тебе знания всей земли от края до края;
о кладе, что запрятан в пещере, и кто найдёт его — про бедную жизнь забудет навсегда.
Но слухи ходили, что не просто попасть на остров, да и непросто найти: охраняет сокровища магические Баба-Клюка. И даже кто и попадал на остров Бурьян — живым не возвращался, да и мёртвым не видели.
Но хоть и опасен был путь к острову Бурьяну, поток желающих завладеть сокровищами не иссякал.
Ну, сказка-то своим чередом идёт, а дело не делается...
Стоял туман густой, как кисель, на расстоянии вытянутой руки пальцев не видно. Проснулся на берегу молодец возраста неопределённого, с мечом да в кольчуге, но без сапог. Как на остров попал — не помнит, а помнит лишь, что зовут его Козинак Марципанович.
Протёр глаза — лучше не стало. Почесал затылок — ни одна мысль не пришла под кудри светлые, что он здесь делает. Ёлки кругом да бурелом непролазный сквозь туман мерещатся. Встал, потянулся, хрустнул позвоночником — аж голова закружилась. Начал думу думать: за какой это надобностью его в место незнакомое занесло и как выбираться к людям, ведь человек без общества жить не может, с ума сходит от мыслей разных.
Сделал шаг.
— Вот напасть! Сапоги-то где? Как я по чаще лесной пойду — обдерусь да покалечусь. Кто сапоги спёр — чирий им на задницу!
Глядит Козинак по сторонам — туман рассеиваться начал, зябко стало, а на берёзе кривой сапоги висят.
— Вот они где! — обрадовался Козинак.
Вытряхнул он из сапог жуков да муравьёв, что заползли в поисках жилища комфортабельного. Надел на ноги, поёжился да двинулся в чащу.
«Найду хоть одну живую душу — узнаю, где я и как выбраться к людям».
Долго ли, коротко пробирался Козинак Марципанович по кустам да колючкам, исцарапался весь. Смотрит — полянка, а на ней избушка чудная на курячьих ногах.
«Вот тут и спрошу».
Кое-как нашёл дверь, что настолько со стеной сливалась — с первого раза и не заметишь. Постучал. Тишина.
«Нет никого, что ли?»
Дёрнул за кольцо. Открылась дверь со скрипом.
— Можно войти? — заглянув в полумрак избушки, громко сказал Марципанович и от голоса своего аж сам напугался.
Но тишина в ответ.
Залез внутрь, глядит, щурится. Видит: у окошка дальнего, за печкой, старушка сидит, травки перебирает и насвистывает что-то под нос крючковатый.
«Да это ж Баба-Клюка, не иначе, — мелькнула мысль. — Так, значит, я на острове Бурьяне».
Удивился Козинак.
— Здравствуйте, бабушка, — начал молодец.
Не ответила старуха. Окинула взглядом так, что аж жар пошёл из нутра Марципановича, и протянула ему руку костлявую. Смотрит молодец, а на ладони морщинистой три камушка: два чёрных круглых, а один белый, рябой, квадратный.
— Это мне?
Бабка кивнула, но ни слова не сказала.
Взял он те камушки, а она ему на дверь показывает.
Понял Марципанович, что тикать надо не оглядываясь.
Бочком да пятясь, двинулся Козинак к двери, и уж выходя, услышал тихий голос, будто из могилы:
— Исполнят дары мои три желания, но крепко подумай, какому желанию ты рад будешь, если исполнится, да и камушки не перепутай. Каждый по-своему волшебный!
— А как узнать, какое желание какому?
— Придёт время — узнаешь.
И так вдруг страшно стало Козинаку, что выскочил он из избы и побежал куда глаза глядят, чуть снова сапоги не потерял.
Бежит по кустам да бурелому, а в голове воспоминания мелькают, как картинки, но что означают — не понимает. Лишь бы подальше от старухи страшной.
Но куда идти, Козинак Марципанович понятия не имел.
Вроде как домой нужно, а дом где?
И ждёт ли кто?
«А не обследовать ли местность?» — подумалось молодцу.
Ведь когда пришёл он в себя у берега, ни лодки, ни ладьи, ни плота захудалого не было. Может, и не по воде он добрался сюда. Может, и не остров — это вовсе. И вдруг ошибся Марципанович в догадках своих.
Да и жрать больно охота, а день, как назло, к закату собрался катиться. В лесу глухом да на голой земле недолго и простатит хапнуть, а от старцев слыхал он, что болячка та больно неприятная. «Неужто память возвращается? — подумал он. — Вот, досада, нет, чтоб дорогу домой вспомнить, про болячки вспоминается».
— Пойду-ка я по тропиночке, что меж кустов да ёлок проглядывает еле-еле, — решил он вслух. — Авось не зверюга зубастая протоптала, а кто поприятнее.
И пошагал Козинак по тропинке неприметной. Глядит по сторонам в оба — ни малейшего намёка на людей. Уж к сумеркам совсем день докатился, солнышко красное за ели высокие последними лучами цепляется, а лес всё гуще становится, чернее, будто стены вокруг смыкаются.
— Ну и дуралей я везучий наоборот, — проворчал Марципанович, спотыкаясь о корягу. — По ходу, не ту дорожку выбрал.
Глядит, а между ёлками что-то белое мерещится, словно облако к земле прижалось. «Ну, точно какая-то зараза, — подумал он, — и не посмотреть, что там, никак нельзя: любопытство вверх берёт». Подкрался Марципанович, за ёлками толстыми прячась, выглядывает.
Что за чудо расчудесное? Печь русская, белёная, посреди леса стоит, а из трубы дым валит, да такой духовитый, что желудок у Козинака чуть вперёд хозяина к печке не прискакал. Пахло томлёным мясом, лавровым листом и печным теплом.
Секунды не прошло, как уж рука к заслонке потянулась. От печки так жаром и пышет, щёки румянит.
— Жаркое телячье иль щи? — размечтался Марципанович, сглатывая слюну. — А мне бы и то, и то подошло...
Дёрнул заслонку. А внутри чугунок шкварчит, да так благоухает — запах для голодного мужика покруче всяких парфюмов заморских будет... мясцом да картошечкой.
Стал Козинак ухват искать, чтоб чугунок из печи вынуть. Туда-сюда глянул — нет ухвата.
— Да что за незадача! — ворчит. — Авось за печку упал.
Сунул нос за печку — и чуть кондратий его не хватил. Вместо ухвата сидит за печкой старичок, глазюки топорщит злые такие, из бороды косматой торчат и нос картошкой. Сам маленький, росточком в два кота, не больше, но вид грозный.
— Ты что же это, мил человек, на мой ужин покушаешься, у хозяина, не спросив? — проскрипел старичок, сверкнув глазом. — Управы нет на нахлебников! Вот я тебя сейчас ухватом поподчую!
— Да ты что, дедушка! — попятился Козинак. — Я же хозяина и искал. Всё вокруг излазил. А ты чего спрятался-то?
— А кто ж тебя, ирода, знает, зачем ты пришёл? — ответил дед, вылезая из-за печи и отряхивая с бороды золу. — Может, не с добром? Когда солнце за горизонт падает, добрых гостей вряд ли занесёт. А ты какой — добрый аль злой?
— Добрый, дедушка, добрый! — закивал Марципанович.
— Ну, раз добрый, присаживайся да рассказывай: куда путь держишь, откуда топаешь и за какой надобностью поздним вечером по лесу бродишь.
Присел Марципанович на чурбачок берёзовый, да и поведал старику всё, что вспомнил. Слушал дед молодца, лицо вроде и злое, а глаза подобрели, лучики морщинок к вискам побежали.
— Ладно, давай ужинать, — махнул рукой старичок. — А то, как брюхо твоё урчит — ажно мне страшно становится. Подкати-ка чурбачок к столу. А то я гостей не звал, посадочных мест только одно.