Анна Шнайдер – Ты меня предал (страница 40)

— Сцеживайся и ложись. Когда Аня проснётся, я её покормлю и укачаю. Мне сегодня на работу не надо, нормально.

— Но… — попыталась возразить я, причём даже не зная, что именно, однако Павел только отмахнулся.

— Я лягу здесь, ладно? — полувопросительно-полуутвердительно произнёс он, подходя ближе и садясь на кровать рядом со мной. — С краю. Я не трону тебя, Динь, не волнуйся. Просто в той комнате я могу не услышать, как Аня плачет.

Наверное, надо было отказаться. Но…

И нет, я согласилась не потому что хотела спать.

Я просто… чёрт, я соскучилась по нему.

— Хорошо, ложись.

Павел сдержал слово, занявшись проснувшейся Аней в шесть утра, и не трогал меня вообще, даже пальцем не коснулся. А я… так крепко уснула, что даже не услышала, как начала ворочаться и кряхтеть дочка.

А когда проснулась, выяснилось, что я заболела.

Он хотел поговорить с Динь сразу после возвращения домой, но… то одно, то другое. А потом ещё и неожиданная болезнь жены. Врач, вызванный из поликлиники, сказала, что это просто накопившаяся усталость — шутка ли, человек после кесарева сечения больше трёх недель почти не спит, скачет вокруг ребёнка. Вот небольшая температура и поднялась, поэтому, как она выразилась, «мамочке нужно больше отдыхать». Динь, услышав это, посмотрела на пожилого доктора, как на сумасшедшую. А Павел принял к сведению и изо всех сил пытался организовать жене хоть какой-то отдых.

Он постоянно перехватывал Аню — когда мог. Для этого даже вновь взял отпуск на неделю, выслушав от Горбовского кучу ругательств, закончившихся понимающим вздохом и укоризненным:

— Ладно, х** с тобой.

Павел старался сделать так, чтобы Динь как можно больше спала, и частенько специально её не будил, обходясь только своими силами. Он быстро навострился — одной рукой держал и укачивал Аню, другой осторожно наливал в бутылку молоко. Сложнее всего было прикручивать соску, но и с этим как-то справился. Потом держал малышку на коленях, кормил и улыбался, глядя в её довольное лицо — красненькое, морщинистое, оно казалось Павлу невероятно прекрасным.

В Ане вообще всё было прекрасным — крошечные пяточки и пальчики, маленькие ладошки, серьёзные глазки, горошинка носика, беззубый ротик. И даже какашки, пахнущие кислым молочком, умиляли Павла. Он всё вспоминал фильмы, где герои-мужчины кривились, когда меняли подгузник, и диву давался — да ладно, чего же неприятного в этом запахе?

Аня была такой сладкой и чудесной, что Павел порой, думая о реакции Динь на свой будущий рассказ, впадал в отчаяние, представляя, как жена скажет: «Уходи и не возвращайся». Как он уйдёт? Ладно ещё, от Динь, он был готов к расставанию с ней благодаря сеансам с Сергеем Аркадьевичем. Но как уйти от дочери?!

Поэтому на откровенном разговоре Павел не настаивал, тянул время до последнего. Ухаживал за уставшей и замученной Динь, гулял со счастливой Кнопой — Аню она, кажется, приняла за своего щенка и всё время норовила лизнуть в нос, — укачивал и кормил дочку, и помалкивал.

Пусть Динь сама решает, когда ей хочется выслушать всё, что он давно готов сказать.

Так прошла неделя. А потом ещё одна. Динь давно выздоровела, Павел вышел на работу, но всё равно продолжал помогать жене с Аней.

А потом настало то утро…

Это была суббота, и у Павла была рабочая смена. Он тихонько встал, стараясь не потревожить Динь и Аню, которая в кои-то веки спала у себя в кроватке, и пошёл в ванную. Умылся, вышел, прошёл на кухню, поставил чайник… Обернулся, услышав шаги, и улыбнулся, заметив зевающую Динь.

— Паш, когда ты уедешь? — спросила вдруг жена, и он замер, ощущая, как сердце словно падает в бездну.

Я сама испугалась своего вопроса. Потому что по лицу Павла поняла — он подумал, будто я его гоню… Побледнел весь, и в глазах вспыхнул такой бешеный страх, что я даже вздрогнула.

— Да я… не о том! — пискнула, аж подпрыгнув. Подошла к нему и обняла, даже не подумав, что делаю. Обвила руками шею, прижалась к груди и ужаснулась, ощутив, как сильно и быстро у Павла колотится сердце. Да он же так сердечный приступ заработает! — Сегодня же суббота, у тебя по субботам график плавающий, поэтому и спросила!

— Динь… — Он будто не слышал меня, касаясь ладонью лица и вглядываясь в мои глаза с требовательным отчаянием. — Ты хочешь, чтобы я уехал?

— Паш…

— Да или нет, — выдохнул он хрипло и, наклонившись, коснулся губами моего лба. — До того, как я это всё расскажу… Пожалуйста, дай мне знать. Чтобы мне осталось хотя бы что-то, если ты не сможешь принять меня. Пожалуйста, ответь. Ты хочешь, чтобы я уехал?

— Нет, — ответила я честно, и он, почти простонав: «Господи, спасибо!» — поцеловал меня. Стремительно захватил в плен губы, обхватив ладонями затылок, качнулся, вжимаясь в меня — с жадностью, с отчаянием… и почти тут же отстранился, оставив меня гореть в огне неудовлетворённого желания. Такого сильного, что я едва не потянулась за новым поцелуем, помешали слова Паши:

— Я всё расскажу тебе вечером, любимая моя фея, обещаю. Хватит уже откладывать. Согласна?

Сглотнула.

— Паш, я боюсь.

— Я тоже, — он криво усмехнулся, глядя мне в глаза с горькой нежностью. — Но из-за того, что я и раньше боялся до усрачки, всё так и получилось, поэтому — хватит.

И тут я вспомнила…

До сих пор ведь не говорила Паше о том, что вписала его имя в справку о рождении Ани и он может признать отцовство. Всё откладывала… ну, как и он…

Может, и мне пора сказать? Пусть поедет на работу хоть с одной хорошей новостью. И она поможет ему дожить до вечера.

— Я сейчас, подожди, — прошептала и метнулась в большую комнату, где в прикроватной тумбочке у меня лежала папка с документами. Выдернула оттуда справку, прижала её к груди и побежала обратно на кухню.

Паша за это время отошёл к окну и, хмурясь, смотрел на кружащиеся в бешеном танце осенние листья. Погода была пасмурной, выл пронизывающий ветер, только что дождь не хлестал. И всё равно — идти в такую погоду гулять с Аней я не рискну, слишком уж промозгло и ветрено.

— Не ходи сегодня на улицу, — сказал Павел, оборачиваясь ко мне. — Ещё простудишься.

Я не удержалась от лёгкой улыбки, осознав, что в этот момент у нас с ним совпали мысли. Подошла ближе и, так же улыбаясь, протянула ему справку.

— Возьми. Просто посмотри. Я… ещё в роддоме решила… — Красноречие меня неожиданно совсем покинуло. — И… вот.

Лицо Паши изменилось так стремительно — словно в пасмурный и такой же непогожий день, как сегодняшний, из-за туч вдруг выглянуло солнце, осветив землю и придав яркости выцветшей земле.

— Динь…

Он сжимал в руке эту справку, глядя то на неё, то на меня, и в его глазах дрожали слёзы.

Я никогда не видела, как он плачет. Никогда. И думала, что не увижу… Павел всегда был скалой, моей личной несокрушимой стеной, и он никогда не плакал раньше. Я — бывало, а он…

— Паш…

Мы целовались до самого его отъезда на работу. Павел даже не позавтракал — так увлеклись.

И у меня потом ещё полдня болели губы…

Как он работал в тот день? Наверное, на автопилоте. Что-то делал, говорил, даже улыбался иногда. А сам заново переживал это утро, поступок Динь, её ответ «нет» на вопрос, хочет ли он уехать, желанный отклик на поцелуи. Это было ещё не счастье, но его преддверие — правда, разбавленное тошнотворным страхом за будущее. Да, жена приняла его, ничего не зная о прошлом, но что она скажет, когда всё выяснится? Павла до сих пор мутило, когда он думал о своих поступках, и он знал, что будет мутить всегда, до самой смерти. Не хотелось, по-прежнему не хотелось вываливать на Динь всю эту грязь… но нужно, иначе будет хуже.

Он вернулся домой около шести вечера, но поговорить сразу, с порога, не получилось — сначала Динь повела его ужинать, потом села кормить Аню, после принялась сцеживать молоко, затем дочку нужно было мыть, вновь кормить и укладывать. И Павел за это время весь извёлся, да и по Динь тоже было заметно, что она нервничает и переживает — жена то и дело бросала на него тревожные взгляды, полные опаски, и у Павла каждый раз сжималось сердце от боли и обиды за неё. Он понимал, как неприятно ей будет всё это слушать — словно ножом по сердцу. Бесконечно он виноват перед Динь, бесконечно…

После того как Аня наконец уснула в своей кроватке, они буквально упали на постель лицом друг к другу. Ночник, слабо светившийся за спиной Павла, отбрасывал на лицо Динь неясный рассеянный свет, подчёркивающий синяки от недосыпа под её глазами, горькие морщинки возле губ, впавшие скулы, и у Павла в который раз защемило в груди. Жена и так устала, и так замучена, а он сейчас ещё добавит…

И тут Динь придвинулась ближе, провела ладонью по его плечу — невесомо, робко, словно стремилась поддержать. Несмотря на то, что знала о будущей боли.

— Говори, Паш, — прошептала со спокойной обречённостью. — А я буду слушать.

Он вздохнул, пытаясь собраться с мыслями несмотря на волны удушающего страха. Сколько раз Павел проговаривал это всё с Сергеем Аркадьевичем — не счесть. И всё равно боялся. Однако, если бы не врач, он бы, наверное, не смог ничего вымолвить вовсе. Павла по-прежнему снедало чувство вины, но любовь к Динь и желание искупить эту вину были намного сильнее.

— Знаешь, каждый раз, когда я пытался представить, как говорю с тобой обо всем этом… Я думал, что все мои слова похожи на оправдания, — начал Павел и, не выдержав, сжал ладонь Динь в своей руке. Она не отдёрнулась, позволила эту близость, пристально глядя ему в глаза. — Но я хочу, чтобы ты знала: я не оправдываюсь. Мне нет и не может быть никаких оправданий, потому что причина — это не оправдание, Динь. Это то, что заложено в нас самой жизнью — причина есть у любого поступка, но она не является искуплением грехов. Поэтому, прошу тебя, не воспринимай это так, будто я пытаюсь оправдаться.