Анна Шнайдер – Тьма императора. После (СИ) (страница 89)

София же, поздравив сестру, поспешила уйти к себе, прячась от этого телескопа, который напоминал ей об Арене.

Ее император тоже любил звезды и другие планеты, как и Лиз. Он показал ей две прекрасные кометы, тогда еще не зная, что они и сами станут ими — разлученными влюбленными, которым если и суждено встретиться, то очень нескоро.

Однажды утром запищал почтомаг Софии, как всегда, оповещая ее об ответе Агаты и Александра. Со дня переезда в дом Вано у нее появился личный почтомаг — Вагариус сам купил, — и София вздохнула с облегчением. Каждый раз, когда приходило письмо, мама смотрела на нее с такой тревогой, что девушке хотелось где-нибудь спрятаться. Теперь она получала письма сама, и Синтия не имела возможности видеть, как дрожат пальцы дочери, когда она вытаскивает конверт из почтомага.

Но на этот раз внутри были не только рисунки наследников и письмо Агаты. На четвертом листке бумаги неумелой рукой, которую София сразу узнала, оказался изображен купол оранжереи, а на обратной стороне было написано: «Мне кажется, или мой рисунок больше похож на мыльный пузырь? Агата и Александр тоже так думают».

По правде говоря, София была солидарна с детьми — рисунок Виктории действительно напоминал обычный мыльный пузырь среди травы и деревьев, нежели купол прекрасной оранжереи. И это явно было из-за того, что императрица рисовала не с натуры.

София села за стол, взяла несколько листков бумаги, ручку, карандаши и краски, и принялась за ответное письмо.

В тот вечер, когда Арен разговаривал с детьми, Виктория действительно не выдержала и подслушала их диалог, и окончательно уверилась в том, что ревность ни при чем и она не может ошибаться — иначе муж говорил бы все совсем иначе. Рассуждения про свободу и золотую клетку не имеют никакого отношения к работе аньян, а уж его слова «я тоже скучаю по ней» и «конечно, люблю» — тем более. Так говорят о любимых, которых вынуждены отпустить, а вовсе не о чужой женщине.

Да и разве выглядел бы Арен настолько печальным, если бы относился к Софии просто хорошо, а не любил ее? Виктория допускала, что муж может быть расстроен еще и из-за умершего ребенка, точнее, двоих нерожденных детей, но Арен никак не приходил в нормальное состояние, и это было странно — Агата ведь осталась жива, это главное. Даже Виктория уже справилась со своим горем, а император все ходил мрачнее тучи, и глаза его казались двумя черными провалами на застывшем, как у покойника, лице.

Виктории было больно смотреть на него, но еще больнее было оттого, что она ничего не могла поделать. Она не могла помочь, хотя очень старалась. С ее точки зрения, она вела себя идеально — не капризничала, не задавала вопросов, была предупредительной и ласковой. И она видела, что Арен ценит это. Он благодарил и хвалил ее, но при этом оставался равнодушным, неживым.

Виктория чувствовала себя беспомощной. Первое время она злилась на Софию — за то, что та отняла у нее любовь мужа, — но продолжалось это недолго. Сеансы с Силваном что-то переломили в ней, позволив смотреть на все под другим углом, и Виктория с неожиданной и горькой ясностью поняла, что София не могла у нее ничего отнять. Потому что у нее ничего не было. Арен никогда не любил ее.

«Получается, это не она отнимает у меня, — подумала Виктория, усмехнувшись. — А я — у нее. И у Арена. Я не даю им возможности любить друг друга».

Нет. Это несправедливо. Она ничего плохого не делала, не разлучала их, не просила Софию уехать из дворца, не обвиняла и не обличала. В их разрыве ее вины не больше, чем вины Арена — в том, что он так и не смог полюбить жену. Они просто сделали то, что должны были сделать, раз не могут быть вместе. Расстались. И теперь страдали. Виктория видела это по мужу и понимала, что с Софией наверняка происходит то же самое.

Но она ничем не может помочь им. Разве не так?

Поневоле вспоминались слова шаманки про выбор и две дороги, одна из которых приведет к счастью, а другая — к несчастью. Виктории казалось, что это все относится к сложившейся ситуации, но… выбор? Никто не предлагал ей что-то выбирать, поставив перед фактом. Арен сам выбрал жену, а не Софию.

Но действительно ли он хотел делать такой выбор? Силван на последнем сеансе спросил, знает ли она, чего хочет император — и Виктория не знала. Был ли выбор Арена сделан от чистого сердца? Или он был всего лишь велением долга?

Глядя на мужа, Виктория понимала, что, скорее всего, обманывает себя. Когда выбираешь от чистого сердца, не выглядишь настолько убитым. Арен выбрал чем угодно другим — силой воли, например, — но только не сердцем. Оно осталось с Софией.

Затишье было недолгим. Через несколько дней после отъезда аньян Агата вдруг сказала:

— Мама, а давай в выходные сходим к Софии в гости?

Было это утром — Арен уже ушел на совещания, — и Виктория растерялась, не зная, что ответить. Разрешит ли муж подобное? Или посчитает, что им вообще нельзя видеться?

— Я раньше не спрашивала, потому что боялась, папа откажет, — продолжала Агата под многозначительные кивки Алекса. — Как думаешь, теперь можно спросить? Или еще подождать?

Виктория озадаченно почесала нос. Дети иногда удивляли ее донельзя, и сейчас особенно.

— А почему ты вообще решила подождать? — пробормотала она, глядя на серьезную дочь.

— Потому что папа очень переживал. Ты разве не заметила? — ответила Агата. — Очень-очень. Он и сейчас переживает, конечно. Но он говорил мне, что со временем становится легче. Может, ему стало, и он разрешит?

Защитница, даже дочь заметила, что Арену плохо. Хотя почему «даже»? Агата всегда была наблюдательной, а вот Виктория…

— Я не знаю, радость моя. Давай попробуем спросить вечером. Но… — Она запнулась, не зная, говорить или нет, и в итоге все же сказала: — Если не разрешит, вы с Алексом не расстраивайтесь.

— Как тут не расстраиваться, мам, — вздохнула Агата, опуская глаза, и прошептала едва слышно: — Ты не любишь Софию так, как мы с Алексом и папой. Ты ревнуешь. Но, мам, от того, что мы любим Софию, мы не любим тебя меньше! — Девочка вновь подняла голову и продолжила говорить ошарашенной Виктории: — Любовь нельзя разрезать, как торт, и поделить по кусочкам! София — наш друг, а ты — наша мама!

— Я знаю, — произнесла императрица удивленно, и удивилась еще больше, когда Агата возразила:

— Нет. Не знаешь!

Виктория не стала переспрашивать, почему — побоялась услышать нечто еще более удивительное.

И только оставшись одна и хорошенько подумав над тем, что сказала дочь, она поняла. Любовь нельзя разрезать, как торт, и поделить по кусочкам. И от того, что Софии нет во дворце — или даже в жизни Арена, — он не будет любить Викторию. И от того, что Софии нет рядом, он не станет принадлежать Виктории.

Она сказала Силвану: «Я хочу, чтобы муж был моим», — но теперь понимала, что это невозможно, и от наличия или отсутствия Софии под боком ничего не зависит. Арен никогда не будет ее.

И с этим уже ничего нельзя было поделать.

Дни утекали, как вода сквозь пальцы, похожие друг на друга, как две капли — унылые, заполненные бесконечными делами и проблемами, просителями и совещаниями, документами и письмами. Единственной отрадой были дети, как и раньше, и Арен погружался в них утром, вечером и по возможности за обедом, продолжая не жить, а существовать.

Агата и Александр по-прежнему грустили, но больше не доводили родителей, и Виктория вела себя прекрасно, даже совершенно. Что она при этом чувствует, император не имел понятия — эмпатический щит он теперь снимал только находясь в одиночестве, а это случалось нечасто.

Дети продолжали переписываться с Софией, а Арен — читать эти письма. Он знал, что это неправильно, но не мог отказаться от этой, пусть горькой, но радости. Хоть ненадолго, но прикоснуться к своему счастью.

— Папа, а мы с Алексом можем как-нибудь сходить в гости к Софии? — спросила Агата робко, пока он читал одно из таких писем. — Пожа-а-алуйста…

И отказать император не смог. Хотя стоило бы. Но это уже было выше его сил, поэтому он только уточнил:

— Не чаще раза в месяц. — И дети не стали канючить, а кивнули, обрадовавшись даже такой малости.

Вечером в тот день он вновь остался у Виктории — слишком уж умоляющими были глаза жены, и Арену не хотелось огорчать ее отказами. Он понимал, что она наверняка начнет вновь его соблазнять, и заранее приготовился к этому, но ошибся. Виктория просто легла рядом, обняла, с нежностью погладив по груди, и так горестно вздохнула, что император спросил сам:

— В чем дело, Вик?

Она еще раз вздохнула и неуверенно поглядела на него.

— Тебе правда интересно?

— Если бы мне не было интересно, я бы не спрашивал. Я вижу, тебя что-то гнетет.

Она закусила губу и прошептала:

— Тебя тоже.

Надо же, заметила. Все восемь лет брака Виктория не замечала, когда он падал с ног, мертвецки устав — всегда гнула свою линию. Конечно, он сейчас не совсем справедлив — пару месяцев, до того, как Аарон поставил проклятье, она все замечала и была очень милой и ласковой девочкой. Проклятье заставляло ее ничего не замечать и думать об одной себе.

— Не волнуйся за меня. Лучше расскажи, что тебя беспокоит, — ответил он мягко и поразился, когда Виктория сказала:

— В том-то и дело. Меня беспокоишь ты. — Она чуть покраснела, словно смутившись, но продолжила: — С тех пор, как… как уехала София, ты ходишь сам не свой. Не говори мне, что это ревность, пожалуйста! — Жена замотала головой. — Если тебе так кажется, сними щит и сам поймешь — я не ревную. Я переживаю.