Анна Шнайдер – Право на одиночество (страница 81)

Максим молчал, упрямо сжав губы.

— Не было у меня ничего с Рашидовым. Клянусь. А не говорила я тебе о нём просто потому, что боялась твоей реакции. Вот и не зря боялась!

В этот момент Максим немного ослабил хватку, и я сразу обмякла в его руках, устав сопротивляться.

— Ты говоришь правду?

Я взяла его лицо в ладони и, глядя в глаза, повторила:

— Я не изменяла тебе, Максим.

Он вымученно улыбнулся.

— Прости. Когда я увидел вас вместе, у меня в глазах помутилось от ревности. Ты ведь ничего не говорила про Рашидова. И я сложил два и два — твою скрытность и то, что ты утром так обрадовалась, когда сказала, что раз мы с девочками сегодня уезжаем, то ты пойдёшь на встречу с подругой… Это он твоя «подруга»?

— Да, — я кивнула. — А… Максим, а как ты вообще нас нашёл?

Громов смутился.

— Понимаешь… У меня есть друг, он занимается частным сыском и слежкой. Я утром позвонил ему и…

— Попросил следить за мной? — чувствуя, как внутри закипает ярость, зашипела я. — Да как ты мог!

Я всё-таки вырвалась из его рук, подбежала к шкафу и схватила свою спортивную сумку, с которой я когда-то пришла в эту квартиру.

Больше ничего я сделать не успела. Максим оттащил меня от шкафа, бросил на постель и, прижав своим телом, прошептал:

— Я тебя никуда не отпущу. Никогда, слышишь?

На этот раз его губы были жестокими, они не просили, а требовали. Я пыталась увернуться, мотала головой, но всё было бесполезно.

Максим будто обезумел. Он целовал меня, шепча только одно слово — «моя» — и не слышал того, что я ему говорила.

Я просила отпустить меня. Шептала, что не хочу, умоляла перестать…

До этого дня Максим ни разу не был настолько груб со мной. Я пыталась отпихнуть его, уворачивалась от его губ, но он, с помутившимися от ревности глазами, ничего не слышал и не чувствовал…

Впервые физическая близость принесла мне столько боли. Боль была в каждом уголке тела, включая мою душу. И когда Максим, наконец, отпустил меня, я отползла в сторону и встала с постели, чувствуя, как огненным кольцом охватывает всё внутри, как подкашиваются ноги.

Я молча оделась. Дрожащими руками натянула бельё, штаны и блузку, и только собиралась выйти из комнаты, как Максим остановил меня.

— Наташа? — он вскочил с постели и попытался обнять меня. Я увернулась. — Что с тобой?

— Животное, — ответила я, не глядя на него. — Ты настоящее животное. Ты вообще слышал, что я тебе говорила? Я ведь просила тебя перестать. Зачем ты со мной так… грубо? Или тебе именно так и нравится, а всё, что было раньше — это разминка?

— Наташа…

— Я ухожу. Ухожу, слышишь? И только попробуй меня задержать!

Максим и не пытался. Он просто отошёл в сторону. Я не смотрела не него, поэтому не знаю, какое у него было лицо.

Я молча собрала самое необходимое и ушла, бросив ключи в коридоре.

Только на лестнице я вспомнила, что забыла Алису. Но возвращаться не стала. С Лисёнком и Ликой моя девочка не пропадёт.

Мне казалось — что-то внутри меня остановилось и умерло. Я шла, не разбирая дороги, мечтая разучиться думать и чувствовать, или вообще перестать существовать.

Было больно и обидно. Обидно, что Максим не верил мне и попросил проследить за мной. Обидно, что он подумал, будто я сплю ещё и с Миром. Обидно, что сегодня он меня практически изнасиловал, не слушая ничего из того, что я говорила.

Я вернулась к себе, в свою пыльную одинокую квартиру. Я понимала, что в «Радугу» теперь мне дороги нет, и сразу после каникул придётся писать заявление об уходе.

Но мне было всё равно. Я ничего не чувствовала. Просто сидела на кухне и смотрела в потолок.

Никто и никогда не обижал меня настолько сильно.

39

Успокоившись, я прошлась по квартире, протирая пыль. Наткнувшись взглядом на книжный шкаф, заметила, что моя «вечная свеча» давно потухла. Батарейки я хранила на верхней полке одного гардероба — там были свалены в кучу какие-то старые документы, мои детские пазлы, несколько фотоальбомов с фотографиями, папины шахматы и нарды…

Я взяла стул и полезла наверх. Встав на цыпочки, я засунула руку вглубь полки… и вдруг наткнулась на что-то деревянное и резное.

Я нахмурилась. Мне казалось, в этом месте должен лежать пакет с батарейками. Но, судя по всему, это какая-то шкатулка.

Минут десять я потратила, освобождая полку. И вот, наконец, моему взору предстала небольшая резная шкатулка, заваленная хламом настолько, что если бы не эта случайность, я бы не обнаружила её, пока не выгребла из шкафа всё подчистую.

Взяв шкатулку, я села на диван. Дрожащими руками откинула крышку, шестым чувством понимая — в ней что-то очень важное.

Сверху лежало письмо. Я сразу поняла, что это именно письмо — простой листочек, сложенный несколько раз, немного желтоватый, видимо, от старости.

Развернув его, я охнула — это был мамин почерк!

Мне жаль, что я не могу ничего сделать… Мне жаль, что ты так и не понял — любовь всегда начинается с дружбы, и то, как я тебя ценила, как слушала все твои мысли, как поддерживала в трудную минуту — это дружба… А ты, видимо, всегда считал, что я просто жду, пока ты полюбишь меня. Как же это унизительно.

Я никогда не делала чего-то, ожидая, что вот, я сделаю это — и ты меня полюбишь. Я делала это, потому что была твоим другом… Наверное, все же была… Потому что уместить в своём сердце все твои вчерашние слова я не могу.

Утром было такое чувство, будто я превратилась в кусок мяса. Будто с меня живьем содрали кожу. Я бежала на работу, потому что я хотела к ним, к ним… к тем людям, которые спасли меня в прошлом году. И, увидев Елену Петровну, услышав этот родной голос, когда она говорила по телефону со своей сестрой — я чуть не расплакалась. Я почувствовала, как меня переполняет любовь. Я чувствовала, как в глазах вскипают слезы — то ли обиды оттого, что ты вчера наговорил мне, то ли оттого, что я ещё могу любить.

А потом, когда Елена Петровна шла мимо, я посмотрела на нее и улыбнулась. Она спросила: «Что ты смотришь?». У меня с губ сорвалось: «Люблю!». И я была так рада услышать: «И я тебя тоже люблю».

Это есть у меня… а у тебя нет. И мне очень жаль тебя… Жаль, и только… И больше не будет слёз. Хватит. Отмучалась.

И мне уже все равно, что ты ответишь на это письмо… Ты причинил мне столько боли, что во мне ничего не осталось. Кроме жалости к людям, которые не умеют любить…

P.S. Совсем недавно во сне я говорила с одним человеком. Я не знаю, кто это был. Он спросил меня, что бы я выбрала, если бы передо мной были две дороги — одна очень ровная, и даже, возможно, счастливая, но — с человеком, которого я не люблю. А вторая — вся каменистая, полная рытвин и ям, и — в одиночестве… Но зато — честная!

Я ответила, что всегда стараюсь быть честной. И выбрала бы вторую. Тогда он улыбнулся, погладил меня по голове и сказал, что всё будет хорошо.

Я читала это письмо, и передо мной, как наяву, вставало мамино лицо. Её спокойные, сияющие глаза. Она простила, смогла простить. А ведь если бы не простила, меня бы не существовало на свете.

Вытерев глаза рукавом, я взяла в руки старую зелёную тетрадку. Она была похожа на дневник — неровные строчки, пляшущий почерк, где-то на полях кляксы, на некоторых страницах — следы слёз.

Ты даже не представляешь, каково это — просить, чтобы тебя оставили одну хотя бы на десять минут… чтобы просто поплакать. Ничего не делать, а только сжать глаза изо всех сил, и чувствовать, как по горячим от температуры щекам текут холодные слезы. Такое странное ощущение.

Откуда берётся эта печаль? Она берётся от того, что сердце — большое и любящее, бьющееся… но — не нужное… Ничего этого не нужно, это всё — зря…

Знаешь, каково это? Это так, будто ты кричишь во весь голос в пустоту. И вдруг — не слышишь эха…

В этом мире что-то не так, если в ответ на громкий крик ты ничего не слышишь… Пусто.

Завтра я проснусь, и всё будет хорошо. Вот увидишь. Я и написала это только для того, чтобы наконец заплакать.

Прости, прости меня… прости меня за слабость… Я всегда хотела быть сильной и независимой, а получилась какая-то размазня, которая никак не может понять чего-то важного.

Завтра я проснусь, и всё будет хорошо. Может, температура станет ещё больше — но потом она пройдет…

И всё будет хорошо. Может быть, только пусто и холодно… Но главное, чтобы было тепло внутри.

И я буду держать сама себя за руку… Не зря у меня две руки…

Я хочу быть сильной, и я буду ей. Обязательно… это не так уж и сложно… наверное…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

К концу этой записи я почувствовала мамину боль, как свою. Мне казалось, что она обращается ко мне. «Знаешь, каково это? Это так, будто ты кричишь во весь голос в пустоту. И вдруг — не слышишь эха…»

Да, мама, именно так. Я очень хорошо понимаю тебя теперь.

Я читала записи, полные боли, страданий и одиночества, и плакала. Странно — ведь в этот день столько всего произошло, а заплакала я только после того, как нашла шкатулку. Словно кто-то специально подложил её мне в шкаф в самый подходящий момент… В момент, когда родители были нужны мне, как никогда раньше.