Анна Шнайдер – Право на одиночество (страница 69)
Я повела плечами.
— Немного. Но вы не ответили на вопрос…
— Ты хочешь знать, сколько ты проспала? — Громов снял с себя пиджак и накрыл им меня. — Сейчас полседьмого. Я боялся тебя будить.
— Почему?
Несколько секунд Максим Петрович молчал.
— Просто хотел, чтобы ты отдохнула подольше. Ты очень напугала меня сегодня.
Громов встал с дивана, подошёл к своему столу и включил маленькую лампу. Я поморщилась, но зато теперь я видела его лицо. Пусть он сидел спиной к свету, всё же глаза разглядеть я могла.
— Я сама себя напугала, — сказала я, когда он, вернувшись, вновь сел рядом со мной. — Я ни разу в жизни не падала в обморок. Ну, если не считать того дня, когда меня чуть не изнасиловали. Но тогда был какой-то другой обморок…
— Всё бывает впервые, — Максим Петрович улыбнулся. — Даже обмороки.
Он немного помолчал, а затем, взяв меня за руку, тихо спросил:
— Тебе стало лучше?
Я прислушалась к себе.
— Да, намного.
— Хорошо. Я хотел тебя спросить… Тот доктор, который тебя смотрел, сказал, что-то спровоцировало обморок. Ты бы не потеряла сознание, если бы не сильнейшее потрясение. И я хотел бы знать, из-за чего так получилось.
Я вздрогнула всем телом. И от Максима Петровича это не укрылось — он сильнее сжал мою руку.
— Пожалуйста, Наташа, скажи мне. Ты ведь знаешь, что я никогда тебя не обижу. Просто я должен знать, чтобы это больше не повторилось.
Я прикрыла глаза. Признание почему-то далось очень тяжело…
— Я боюсь цветов, — сказала я тихо. — С тех пор, как умерли родители. Вы несли в руках букет, очень похожий на тот, что был на похоронах.
Тут меня вновь затошнило, и я, вырвав руку из ладони Громова, зажала себе рот. Но спазмов больше не было.
Секунду спустя Максим Петрович обнял меня. Просто обнял, очень осторожно, как хрустальную. И тошнота ушла, руки безвольно опустились, не в силах дотронуться до этого человека…
Громов приподнялся и, посмотрев мне в глаза, погладил по щеке.
— Расскажи мне всё, Наташа. Всё, что тебя беспокоит. Расскажи мне всё, как тогда, после ночного клуба. Ты ведь доверяешь мне?
Я кивнула. Но всё, что меня беспокоит, я не рассказывала никому и никогда.
— Я не могу, Максим Петрович, — шепнула я, пытаясь удержать рвущиеся наружу слёзы. Ну зачем он спросил, зачем? Я так старалась не думать…
— Ты сильная девочка, Наташа, — сказал Громов спокойно и вновь взял меня за руку. — Ты сможешь.
И тут меня прорвало, как плотину. Я закрыла глаза и мелко затряслась, чувствуя, как слёзы, хлынувшие из глаз, обжигают мои щёки.
— В тот день, когда погибли мои родители, мы должны были ехать с утра в магазин. А я уже проснулась в отвратительном настроении и портила его всем окружающим. Огрызалась, грубила. Из-за меня родители задержались дома, мама пыталась со мной поговорить. Я уже и не помню, почему тогда была такой, наверное, какая-нибудь глупость по поводу моей первой любви. Мама уговаривала меня не сидеть дома и поехать с ними в магазин, а я… я…
Я задохнулась, всхлипнула и горестно завыла. Громов молча сжал меня в объятиях, и через несколько секунд я продолжила:
— Я сказала маме: «Отстань, никуда я не поеду. Отвяжись от меня. Я хочу быть одна. Каждый человек имеет право на одиночество». Я навсегда запомнила обиду, промелькнувшую у неё в глазах. Мама просто развернулась и ушла, за ней и папа ушёл… Молча. И больше я их не видела!..
Я забилась в объятиях Громова, но он, сжав зубы, схватил мои руки, прижал к дивану и навалился на меня всем корпусом, не давая вырваться. Всё, что я могла — сучить ногами по дивану и вертеть головой…
Столько слёз из меня уже давно не выливалось.
— Понимаете? — я задыхалась, но уже не могла остановиться. — Я сказала, что имею право на одиночество, и я получила это право! Я заслужила его…
— Наташа, — нарочито громко сказал Максим Петрович, — неужели ты думаешь, что твои родители на тебя сердятся за те слова?
— Дело не в этом! — всхлипнула я. — Мне было не четырнадцать лет, Максим Петрович… Пару недель назад мне исполнился двадцать один год! А я вела себя, как капризный подросток. Я была плохой дочерью, я никогда не ценила их и получила то, что хотела… Своё право на одиночество. А больше я ничего не заслуживаю.
Некоторое время мы молчали. Я продолжала плакать, но теперь уже едва слышно, без воя, а Максим Петрович просто смотрел на меня. А потом он сказал:
— Значит, вот почему ты такая.
— Какая?
— Такая. Я всё думал, как же это возможно — столько лет прошло, а ты всё никак не смиришься с гибелью родителей. Теперь я понимаю, почему. Ты винишь себя в том, что произошло. Ты считаешь, что убила их.
Я вздрогнула и вновь затряслась, как лист на ветру.
— Но ты же понимаешь, что это не так…
— Нет! — закричала я. — Максим Петрович, если бы в тот день я не капризничала, как ребёнок, мы бы поехали в магазин раньше и не попали бы под гребаную фуру с пьяным водителем… Или если бы я поехала с ними, то тоже бы погибла, и мне бы не пришлось все эти годы так мучаться!..
Мне наконец удалось вырвать руки из цепкой хватки Громова, и я принялась вытирать щёки, не прекращая говорить.
— А они уехали, обиженные на меня, Максим Петрович. Уехали в никуда и встретили там свою смерть. И у меня даже нет возможности поговорить и извиниться за свою глупость, которая стоила им жизни. Маму с папой хоронили в закрытых гробах, так что я даже на похоронах не видела их лиц… Там ведь толком ничего не осталось, Максим Петрович, удар и взрыв был такой силы, что…
Перед глазами промелькнули воображаемые кадры той аварии — столкновение с фурой, отлетевшая на встречную полосу машина, взрыв, который забрал навсегда тех, кого я так любила…
— А у неё были такие глаза, Максим Петрович. Волшебные глаза. Они светились, представляете? — прошептала я, глотая слёзы. — Удивительным тёплым светом, мне всегда казалось, что я его могу поймать… прикоснуться… А у папы были волшебные руки. Он и рисовал хорошо, и из дерева умел вырезать всякие смешные фигурки… Однажды мне куклу сделал, а мама всё жалела, что сшить платье не сумеет… И тогда папа сам сшил! Представляете?..
И я, закрыв лицо руками, со стоном отвернулась от Максима Петровича. Сквозь пальцы текли слёзы, и было их по-прежнему так много, будто внутри меня растаял айсберг и теперь вытекает наружу…
А Громов обнял меня, не пытаясь развернуть к себе лицом, и прошептал на ухо:
— Если бы я мог забрать твою боль себе…
— Что? — я так удивилась, что даже перестала плакать.
— Я понимаю, что все слова бесполезны, Наташа. Просто чувствую. Всё, что можно, ты уже сама себе давно сказала. Если бы я мог помочь, забрав твою боль себе, я бы сделал это.
— Невозможно. И потом, тогда было бы больно вам.
— Это лучше, чем видеть тебя в таком состоянии и чувствовать, как больно тебе.
И только тогда я вдруг осознала, что лежу на диване вместе с Громовым, он обнимает меня и прижимается ко мне. Словно прочитав эти мысли, Максим Петрович легко поцеловал меня сзади в шею и, осторожно обхватив руками за талию, развернул к себе лицом.
Между нами как будто молния сверкнула. И я, забыв обо всём, целовала его, запустив свои руки ему в волосы и дрожа всем телом, но уже совсем от другого чувства.
Следующие несколько минут мы целовались, как безумные, а потом Громов отстранился, глядя на меня мутными глазами, и прошептал:
— Наташа, ещё пару минут, и я за себя не ручаюсь. Поэтому, если ты не хочешь остаться на ночь на этом диване, вставай, я отвезу тебя домой.
Я улыбнулась. Всё-таки способность не терять голову даже в подобных ситуациях есть не только у меня.
По дороге ко мне домой мы не разговаривали. Громов высадил меня у подъезда и попросил написать ему смс, как дойду до квартиры.
— Не напишешь через пять минут — вернусь, — пригрозил он мне.
Я пообещала отчитаться о доставлении собственного тела домой, потом, поколебавшись, чмокнула Максима Петровича в щёку, от чего он, кажется, слегка прибалдел, и побежала к себе.
Квартира встретила меня привычной тишиной, нарушаемой только мяуканьем Алисы и одиночеством. Тем самым, право на которое я выбивала у родителей, и тем самым, которое уже четыре года было моим проклятьем.
Вот так бездарно прошёл мой двадцать пятый день рождения. Я грустно улыбнулась. Пожалуй, по гадостности этот день рождения переплюнет все предыдущие.
Но, как ни странно, мне стало немного легче. Именно из-за того, что рассказала Максиму Петровичу обо всём этом. Удивительно — ведь больше никто ничего не знал, даже Антон и Аня…
Но как всё-таки хорошо, что он не стал ничего говорить. Я действительно сказала самой себе всё, что могла придумать… Но слова эти не шли дальше ушей, в моём сердце поселилась боль, а в голове — вина за произошедшее.
Если бы можно было повернуть время вспять. Тогда, возможно, в свой двадцать пятый день рождения я бы смогла увидеть мамины глаза и почувствовать крепкие папины объятия.