Анна Шнайдер – Неистинная (страница 6)

— Соберись. Если ты сейчас сделаешь всё правильно, то уже к утру освободишься от опеки своего отца. До выяснения обстоятельств касательно твоего заявления о побоях он будет лишён прав на опеку над несовершеннолетней. И не сможет забрать тебя домой, даже если найдёт. У тебя на руках будет постановление от дознавательского комитета. Ты понимаешь меня?

Как ни странно, но, несмотря на шоковое состояние, я смогла понять всё, о чём говорил мне в тот вечер маэстро Говард Родерик.

Да, это был он. Отвёл меня в центральное отделение комитета к какому-то своему знакомому, где я под диктовку написала заявление о побоях и подала на отца в суд на этом основании — чтобы лишить его права на опеку окончательно. Потом вытерпела несколько магических манипуляций — дознаватели что-то делали с моей щекой, и не только с ней, со всем остальным телом тоже. Как сказал знакомый маэстро, это позволит определить, кто именно меня бил, почти со стопроцентной вероятностью. А затем выдали справку — постановление о том, что идёт разбирательство по делу номер такой-то и Айрин Вилиус имеет право не возвращаться в дом своего отца Алана Вилиуса, а он не имеет права её к этому принуждать.

Я вышла из отделения дознавательского комитета только ближе к утру, растерянная, но и окрылённая неожиданно свалившейся на меня свободой. И вздрогнула, услышав спокойный вопрос маэстро, который вышел следом за мной:

— Куда ты теперь-то пойдёшь, Айрин?

Я оглянулась. Несмотря на то, что этот человек помог мне, я серьёзно его опасалась. Потому что не верила в бескорыстную помощь. Да и в целом в людскую доброту.

— Я… не знаю.

— У меня скоро начнётся рабочий день, — огорошил меня маэстро. Я ожидала чего угодно, только не подобной фразы. — Пойдёшь со мной? А вечером что-нибудь придумаем.

— А-а-а… — Я глупо хлопнула глазами. — А где вы работаете?

— В театре.

— Вы актёр?

— Не совсем. Ну что, пойдёшь?

Мне всё равно некуда было больше идти. Хотя дознаватели говорили, что я могу обратиться в хозяйственный комитет и мне выдадут справку о праве на комнату в каком-нибудь общежитии. И можно было сделать так, да.

Но я никогда не была в театре. Я почти нигде не была — отец толком не разрешал мне даже из дома выходить, не то что посещать театр. И я решила хотя бы взглянуть на него одним глазком…

Взглянула. И влюбилась. То ли маэстро заразил, то ли я действительно встретила своё призвание…

.

В тот самый первый день я ещё не поняла, что в лице Говарда Родерика столкнулась с владельцем театра, — я посчитала маэстро всего лишь главным режиссёром, но мне и этого хватило, чтобы впечатлиться размахом увиденного. Для меня, чей мир все годы жизни в основном составляли только семейный особняк и небольшой внутренний двор, «Варьете Родерика» оказалось откровением. Я как заворожённая изучала коридоры, увешанные магпортретами актёров и сцен из спектаклей, зрительный зал, уставленный креслами, тяжёлый бархатный занавес лилового оттенка, деревянные подмостки, яркие декорации и, наконец, самих исполнителей. В тот день был финальный прогон перед премьерой одного из музыкальных спектаклей, поэтому все, кого я встречала, были в костюмах.

Я глядела на это всё, открыв рот и выпучив глаза, и изрядно веселила маэстро своей искренней реакцией. Он периодически посматривал на меня искоса, по-доброму улыбаясь, и всюду водил за собой, не позволял никуда отходить надолго, только в туалет отпустил. Как он потом признался — опасался, что в самый неподходящий момент в театр нагрянет мой отец, я испугаюсь и вновь убегу. А искать меня по всей Грааге* у маэстро не было времени.

(*Граага — столица Альганны.)

Вот так и получилось, что я весь день тенью ходила по варьете в компании Говарда Родерика. Он инспектировал осветителей и подсобных рабочих, потом проводил репетицию, а я сидела рядом, вслушивалась и всматривалась в происходящее. А во время обеда — да, маэстро потащил меня за собой и в столовую — мой неожиданный покровитель поинтересовался, нравится ли мне в его театре.

— Очень нравится! — восхитилась я, и Родерик понимающе улыбнулся. Он всё время смотрел на меня с доброй нежностью, но я не верила в его хорошее отношение. Жизнь научила, что на жалости далеко не уедешь — меня жалели слуги, но помогать не спешили. Равнодушие, ненависть и даже жестокость были мне понятны, а вот то, что демонстрировал маэстро, — нет.

— А давай-ка после обеда я тебя посмотрю… — задумчиво протянул Родерик, и я тут же перепугалась.

— Посм-м-мотрите?..

— Да, — он кивнул и чуть нахмурился, явно заметив тревогу на моём лице. — Не волнуйся, ничего страшного. Я дам тебе распечатку сценария, почитаешь со мной по ролям. Посмотрю, как у тебя получается. А потом ещё споёшь.

И несмотря на то, что я чувствовала страх, слушая всё это, меня постепенно захватывал и восторг. Мне настолько понравилось то, что я видела в тот день на сцене, что захотелось попробовать и самой. Я даже не надеялась на то, что у меня получится, — однако маэстро удивительным образом приободрился после первых же прочитанных мною строк, и становился всё более радостным с каждым словом. Радостным, но и удивлённым.

— Да у тебя талант, девочка, — усмехнулся он, когда мы с ним закончили читать сцену. — Это огромная редкость — чтобы вот так сразу, без малейшей подготовки, продемонстрировать подобный уровень понимания текста… До тебя я такое видел лишь однажды, а я ставлю спектакли уже не один десяток лет. Я могу сделать из тебя актрису, Айрин. Хорошую актрису, возможно, даже лучшую в столице. Хочешь?

Я в это время стояла на сцене и смотрела вниз, в зал, где в одном из кресел сидел маэстро. Он спокойно и ласково улыбался мне — но я опасалась этой улыбки. В ней не было той жёсткости, что всегда присутствовала в ухмылках отца, но я не верила, что Говард Родерик достаточно искренен. Возможно, он и не будет меня бить, но…

Однако я отлично понимала, что выбор небогат — либо я соглашаюсь на предложение маэстро, либо иду на все четыре стороны. Панический угар, в котором я существовала накануне, ушёл, и теперь я соображала гораздо лучше. И понимала, что без покровителя мне просто не выжить. У отца есть деньги и связи, и он вернёт меня к себе в дом, если захочет. А он захочет.

Поэтому, отвечая в тот день Родерику, я не мечтала о карьере актрисы. Я думала только о том, как бы вновь не оказаться в руках отца.

— Хочу, — ответила, вздохнув, и маэстро кивнул.

— Отлично, тогда с завтрашнего дня начнём учиться. Кстати… я ещё не слышал, как ты поёшь. Возьми последний листок из тех, что у тебя в руке, и попробуй напеть песню оттуда.

Через минуту выяснилось, что у меня есть и слух, и голос, и Родерик засветился от радости. Теперь, спустя пять лет, я понимала, что его реакции были связаны с осознанием собственной удачливости — девочка, которой он решил помочь, оказалась талантливой! И не просто талантливой, а очень способной. Зная, насколько тяжело бывает найти алмаз среди груды обычных стекляшек, сегодняшняя я понимала маэстро гораздо лучше. Но в то время, наблюдая его улыбку, я внутренне содрогалась, думая о том, что всё, о чём говорил отец перед моим побегом, придётся делать с этим человеком. И надеялась лишь на то, что он будет более ласков, не станет меня бить и унижать.

Но повезло тогда не только Родерику. Мне тоже. И гораздо сильнее, чем ему.

.

После окончания рабочего дня маэстро привёл меня к себе в дом. Он находился неподалёку от варьете, на соседней улице. Я не удивлялась и не сопротивлялась, смирившись с тем, что, скорее всего, ночевать мне придётся в комнате Родерика.

Однако в прихожей нас неожиданно встретила женщина, оказавшаяся женой маэстро, и картина выстроенного мной в последние часы мира покачнулась. Я не ожидала, что мой покровитель женат, и растерялась, не понимая, как он собирается… А Мэган между тем, ласково улыбаясь, показывала мне отдельную комнату, где я буду жить, ванную — не отдельную, общую, — и проводила на кухню, большую и просторную, чтобы накормить.

Мэган с самого начала отнеслась ко мне как к несправедливо обиженному ребёнку и окружила заботой. Вот только эффект получился обратный — вместо того чтобы расслабиться, я запаниковала и напряглась, не понимая, чего мне ожидать. Привыкнув в лучшем случае к холодности, да и не осознавая, по какой причине абсолютно незнакомая женщина может хорошо относиться ко мне, я терялась и теряла связь с реальностью. Мой мир, равнодушный и жестокий, просто рассыпался, как карточный домик, от одних только лёгких прикосновений к нему маэстро Родерика и его жены.

После ужина меня отправили в комнату, выделив кое-какие вещи для сна, и я наконец осталась одна. Положила стопку с бельём на кровать, огляделась — комната была маленькая, но милая и светлая, и мне бы здесь даже понравилось, если бы не тревожность и волнами накатывающий страх от непонимания происходящего, — и только я собиралась встать и подойти к окну, чтобы посмотреть на улицу, как в дверь постучали. Я тут же сжалась, замерев, словно мышь, которая чувствует подкравшуюся к её норе кошку, и нервно сглотнула, когда в комнату, не дождавшись ответа, шагнул маэстро.

Он уже переоделся и в домашнем тёмном костюме, похожем на пижаму, внушал ещё больший страх, чем в обычной дневной одежде.