Анна Шнайдер – Двуликие (страница 77)
— Не все. Эмирин способна. Но про амулет она тоже тогда не знала, а он блокирует любой родственный поиск. В том числе и нюх оборотней.
Да, я помнила, что сказала мне ректор в ответ на вопрос, как она узнала, что я — родственница Дрейка. «Догадалась». Не почуяла — догадалась.
Все вокруг о чём-то догадывались, одна я врала самой себе, боясь признаться в очевидном.
— А почему ты не сказал мне?.. Ну… что я дочь Триш…
Норд взял в руку одну из булочек, повертел, словно пытаясь найти самое вкусное место для откусывания, и задумчиво произнёс:
— Ты думаешь, так было бы лучше?
— Нет, — честно ответила я, и он вздохнул.
— Тогда хорошо, что не сказал. Шани… Помнишь, я спрашивал, разлюбила бы ты свою маму, если бы узнала о ней нечто плохое? Теперь как ты ответишь на этот вопрос?
Я отвернулась и поджала губы — отвечать мне совсем не хотелось. Было ужасно больно, как будто сердце в груди огнём сжечь пытались.
Конечно я не могла разлюбить маму. Но кто она — моя мама? Кого мне теперь любить? Триш Лаиру, убийцу и предательницу?
Проще признать, что у меня вообще нет матери. Но… у меня просто не повернулся бы язык.
Краем глаза я заметила, что Норд почти бесшумно поднялся с кресла, шагнул ко мне и… встал рядом уже с моим креслом. Встал на колени…
Я повернулась к нему лицом и смущённо выдохнула, когда он осторожно взял в свои руки одну мою ладонь. Нежно погладил, будто у него в руках была не обычная девичья кисть, а какая-то хрупкая драгоценность.
Мне стало невыносимо жарко. Захотелось сжать пальцы, чтобы лучше чувствовать… но я — я, выросшая в борделе Шайна Тарс, — не смела…
Какие у него тёплые руки. Тёплые, большие, сильные, и в то же время нежные. И надёжные.
— Шани, — сказал Норд тихо, не отрывая от меня ласкового, но напряжённого взгляда, — я понимаю, что ты чувствуешь. Конечно, это огромное разочарование. Когда я был маленьким, я считал своего отца идеалом, он казался мне лучшим человеком на свете. Но он умер, когда мне было не десять, как тебе, а двадцать с небольшим, и к тому времени я уже понял — идеальных людей не бывает.
— Но он ведь не был убийцей, — прошептала я и совсем глупо шмыгнула носом, вызвав у Норда лёгкую улыбку.
— Знаешь, это спорный вопрос, на самом деле. Но, чтобы разобраться, кем был мой отец, а кем не был, надо рассказывать его биографию, а мне совсем не хочется. Суть в другом. Он — вот такой неидеальный и иногда очень меня раздражающий — любил меня и гордился мной. Понимаешь, что я хочу сказать, Шани? Какой бы ни была Триш — она тебя любила. Ты ведь знаешь это.
Знаю? Да, знаю…
Я всхлипнула.
Мама… ты ведь понимала — когда-нибудь я узнаю правду, поэтому и произнесла тогда эти слова. В надежде, что я вспомню.
И я помню. Но… как же это сложно…
Норд чуть сильнее сжал мою руку.
— Шани… не переживай, пожалуйста. Мне невыносимо это видеть.
Только я открыла рот, чтобы спросить почему, как он вдруг поднёс мою ладонь к своему лицу и поцеловал. Легко коснулся губами, словно это не ладонь была, а бабочка, с которой он боялся стереть пыльцу…
Я затаила дыхание и следила за его движениями с замершим от восторга и смущения сердцем.
После этого невесомого поцелуя Норд какое-то время смотрел на мою руку. Едва заметно улыбнулся, перевернул её — и коснулся губами запястья.
Никогда и никто. Из девочек. Борделя. Не говорил. Мне. Что прикосновение. К запястью. Подобно удару молнией…
И я не сдержала странного и безумно чувственного вздоха. Услышав его, Норд поднял голову и посмотрел на меня глазами, полными какого-то дикого голода.
Но это длилось не дольше трёх секунд. Он моргнул — и всё исчезло.
Положил мою руку обратно на подлокотник, сел на своё место и тихо сказал:
— Время уходить, Шани. Тебе пора в академию. Побудка совсем скоро.
Я с трудом кивнула, всё ещё пребывая в смущённом состоянии. И, кажется, вновь начала заливаться краской…
— Ты придёшь на этой неделе? — спросил вдруг Норд.
— Приду, — прошептала я, краснея ещё больше, и даже глаза опустила. — Конечно, приду…
Разве я могу не прийти?
Рассвет был необыкновенно ярким, пронзительно-оранжевым, с красными всполохами, будто там, на небе, горел большой костёр. Они с Хель стояли возле окна в комнате императора и наблюдали за медленно поднимающимся солнцем. Его лучи отражались в оконных стёклах, разбивались о них и золотили всё вокруг.
Кошка неторопливо ходила по подоконнику, подняв вертикально пушистый серый хвост.
— Красиво, Хель.
— М-м-мрм, — ответила она и потёрлась головой о ладонь Велдона.
Он улыбался, сам до конца не понимая почему. Нет, наверное, он понимал. Но всё же… слишком невероятно. И безнадёжно. Поэтому…
— Не следует об этом думать, Вел, не следует, — прошептал император, поднял руку и дотронулся кончиками пальцев до губ, вспомнив, как поцеловал ладонь Шайны. И запястье.
Тогда, в тот самый момент, когда девушка сидела в кресле и в глазах её плескалась боль, Велдон просто хотел её утешить. Но затем…
Он ведь никогда и никому не целовал руки. Даже Эмирин. И Триш тоже. Удивительно, но император раньше об этом и не задумывался.
А теперь ему было приятно, что он смог подарить Шайне хотя бы такую малость, как поцелуй руки. Первый в его жизни поцелуй.
— О Дарида, Вел… Сколько тебе лет? Сорок или двадцать?
— М-м-мрм, — промурчала укоризненно Хель, и он засмеялся.
— Да, я знаю, малышка. Знаю, что возраст тут совершенно ни при чём… Только бы вовремя остановиться…
Велдон знал — не следует допускать большего сближения. Он должен остаться её другом, чтобы не сломать девочке жизнь.
Император, вздохнув, отошёл от окна, разделся и нырнул в постель. Он, конечно, всегда спал мало, но всё же совсем не спать — это самоубийство. Хотя бы пару часов вздремнёт.
Даже императорам надо спать, как бы странно это ни звучало.
Он сразу понял — это сон. Давным-давно Триш научила его отличать сон от яви, и с тех пор Велдон ни разу не ошибался. Впрочем, ему почти не снились сны последние двадцать лет.
Императорская библиотека была залита ярким солнцем, почти как тогда, когда Триш приснилась ему в прошлый раз. И сама она тоже была тут — ходила и рассматривала корешки книг, одетая в форменный плащ академии.
А император вновь не мог встать с кресла…
— Спасибо, что сказал, — произнесла вдруг Триш, поворачиваясь к нему лицом. И Велдон сразу понял, о чём она.
— Я просто сказал правду, Риш. Поэтому — не за что.
— Мне было важно, чтобы она вспомнила. Я надеюсь, это поможет ей простить меня. Она нравится тебе? — спросила Триш одновременно серьёзно и весело, подходя ближе. — Правда, нравится?
— Правда.
Она улыбнулась.
— Я рада. Я никого не любила так, как её. Даже тебя, Вел.
На этот раз Триш было видно гораздо лучше, поэтому император смог рассмотреть её и убедился, что у неё действительно больше нет красного глаза.
— Риш… твои глаза… Почему они карие? — спросил он тихо, и улыбка Триш слегка угасла.
— Это наказание.