Анна Сешт – Берег Живых. Выбор богов. Книга первая (страница 69)

Таэху не сказал ни слова, не подал ни одного знака, чтобы удалился рэмеи в тёмных одеждах.

– Кто это? – спросил Хэфер, нахмурившись.

Целитель вздохнул. На его лице, безмятежном, как у большинства жрецов, отразилась тень сочувствия.

– Тот, благодаря кому Владыка, да осияют его Боги своим благословением, сумел отыскать тебя, господин. Твой убийца.

– Что?..

Хэфер недоумённо перевёл взгляд с Сэбни на фигуру, но рэмеи даже не шелохнулся, точно вообще не слышал их голоса.

– Павах из рода Мерха.

Это имя было выжжено в его сознании калёным металлом. Старые раны заныли. Тело всё ещё хорошо помнило боль, помнило, как собственные кости казались чужими, а мышцы не подчинялись, помнило отвратительную тошнотворную слабость в ходе долгого восстановления.

…Удар копья пробил ему бок со спины, и он выронил лук. Нападавших было слишком много. Он не сумел отразить все удары и упал… Нет, его столкнули. А потом была колесница… Его кости должны были рассыпаться в крошку, если он хоть что-то понимал, а что стало с внутренностями, и думать не хотелось…

Хэфер знал, кому принадлежало копьё.

Пламя, уснувшее после боя со старейшинами, тлевшее где-то на дне его сути, взвилось в нём. Алая пелена захлестнула взор, и ярость затмила собой всё. Хэфер мог сжечь предателя вместе со всем этим садом, стоило только выпустить рвущуюся изнутри Силу…

Удержать огонь внутри было тяжело, но царевич сумел усмирить его и процедил:

– Что ж, тогда нам и правда есть о чём поговорить…

Он шагнул к безмолвному рэмеи, который так и не решился даже посмотреть на него, не то что подняться ему навстречу. Сэбни попытался было преградить Хэферу путь, но царевич просто оттолкнул его, и целитель не осмелился останавливать наследника.

– Прошу, господин, всё не так просто… – предупредил Таэху, но Хэфер уже едва слышал.

– Встать! – рявкнул он и скрестил руки на груди, удерживаясь от того, чтобы нанести смертельный удар.

Павах – если это и правда был он – не шелохнулся. Хэфер рывком поднял его за плечи, пригвождая к дереву, но слова проклятий замерли на губах. Головное покрывало соскользнуло, открывая лицо, которое он знал и не знал – измождённое лицо, заклеймлённое печатью отстранённой безмятежности, и бессмысленный взгляд, некогда острый и проницательный. Всякая искра разума, казалось, давно покинула этот сосуд, оставила лишь опустевшую смертную форму. Хэферу показалось, что он сжимает плечи почти мертвеца, жизни в котором хватало разве что на простые рефлексы.

– Боги…

– Он не слышит тебя, мой господин, – тихо проговорил Сэбни. – Его разум расколот и выжжен… но я надеялся, что-то в нём ещё сумеет отозваться тебе. Со времени ритуала он не произнёс ни слова.

Ярость схлынула так же резко, как вспыхнула, и на смену ей пришла острая болезненная жалость, смешанная с отторжением. Хэфер ослабил хватку, только сейчас понимая, что друг, предавший его, обрёкший его на забвение среди безликих теней, и на ногах-то стоит, лишь пока царевич держит его.

Тяжело вздохнув, он помог форме, носившей знакомое имя, опуститься обратно под дерево. В какой-то момент его взгляд снова встретился с тусклым стеклом чужих глаз, и в их глубине будто бы вспыхнул едва тлеющий уголёк узнавания.

– Живы… – хриплый призрачный шёпот был едва различимее вдоха. – Мы живы…

Хэфер решил, что ему всё-таки показалось. Отстранившись, он хотел было подняться… но сухие пальцы вдруг сомкнулись на его запястье, и царевича обожгло узнаванием.

Он вспомнил бурю…

Ещё одна нить, золотая, как кровь его рода, вдруг блеснула перед его внутренним взором… Он тронул эту нить, впервые замечая её так ясно, чувствуя жизнь в ней, и потянулся к этой жизни, сам уже не зная, зачем… И тенью своей памяти о том, что когда-то у него ещё были ладони, он почувствовал, как чья-то рука сжала его руку…

«Живи, мой Владыка…»

– Так это был ты! – воскликнул Хэфер, сжав руку Паваха. – Ты нашёл меня в буре. Ты помог вернуться и передал Знание!

– Мы живы… – как заклинание повторил Павах.

Когда он протянул руку и коснулся лица Хэфера – царевич не отстранился, позволил ему это узнавание. Он чувствовал, что Сэбни за его спиной замер, точно боясь спугнуть момент.

– Живы, – мягко подтвердил Хэфер. – Ты спас меня… после всего…

Бывший телохранитель улыбнулся ему расколотой тенью своей прежней улыбки.

– Сокол… Инени…

Узнавание в его взгляде сменилось вдруг болью и мольбой тем более невыносимой, что мольба эта была немая, невыразимая.

– Инени? – переспросил Хэфер, удерживая взгляд Паваха, боясь, что стоило только отвернуться – и хрупкая нить осознания будет потеряна. – О чём он говорит, Сэбни?..

– Это сказка, господин, – с печалью ответил целитель. – Сказка о кормчем, услышавшем Зов Владыки сквозь бурю.

Смутно Хэфер начинал понимать, но его понимание было слишком разрозненным, собранным из видений иных реальностей и фрагментов событий.

– Расскажи мне всё, Таэху, – велел он.

С готовностью целитель поведал ему то, что знал: об эльфийском плену и пытках; о заключении Паваха в Обители и долгом исцелении; о признаниях, которых невозможно было добиться… о знакомстве с хранителем летописей, который отвёл воина в истинную сокровищницу Таэху и даровал знания, которые не вместил его разум. Сэбни говорил и о Проклятии, ставшем залогом жизни предателя и хрупкой надеждой на связь с ним, с Хэфером. А потом и о том, как Владыка слил Проклятие с взором Ваэссира – это могло убить воина, но в итоге разрушило сам остов его личности.

Если бы Хэфер не был тем, кем был, и не пережил то, что пережил, всё это показалось бы ему слишком невероятным. Таким чудесам место в легендах, а не в жизни.

Впрочем, и его текущее существование многим казалось невозможным.

– Проклятие Ваэссира… – изумлённо повторил царевич. – Так вот как Владыка нашёл меня… Благодаря тебе.

– Уже здесь, в Верхней Земле, отыскать тебя, господин, оказалось возможно лишь благодаря тому, что Император смотрел сквозь него… разрушая его всё больше, но приближаясь к своей цели, – подтвердил Сэбни. – И мы всё же нашли тебя.

В бессвязном бормотании Хэфер различил имя, которым назвал себя, когда вышел из пламени, и слова «Проклятие… служение через Проклятие…»

Именно в тот миг царевич осознал, что просто не может ненавидеть этого рэмеи – того, кто сначала едва не уничтожил его, но потом спас. И о какой бы мести он ни мыслил прежде, неизмеримо давно, когда с трудом восстанавливался в храме Перкау, – Боги покарали Паваха сильнее, чем Хэфер мог пожелать.

– Если я могу сделать для тебя что-то – я сделаю это, обещаю, – сказал он Паваху, не уверенный, что тот услышал и понял.

– «А как окончилась битва, и отступила буря далеко от пределов Обеих Земель, предстал пред Инени Владыка в ослепительном своём величии… – нараспев произнёс Сэбни. Его голос дрогнул, но он закончил: – И тогда прояснился затуманенный сумерками Западного Берега взор Инени. И молвил Владыка слова, от которых сердце его возвысилось и освободилось…»

Хэфер сжал руку Паваха и сказал очень тихо, обращаясь к чему-то глубоко внутри воина, очень далёкому, направляя к этому свою волю:

– В моём сердце нет зла, видят Боги. Будь свободен и благословен, мой Храбрый Инени.

Другая рука Паваха неуверенно поднялась… и повторила жест воинского приветствия Владыке.

Услышать эту историю из уст самого Секенэфа Эмхет было совсем иначе, чем от Бернибы или даже Хэфера. Удивительным образом его слова воскрешали живые образы прошлого, рисовали места и события, которых Тэра не видела и не могла видеть. Невероятно, как наследник трона, сын царицы-воительницы и Императора-завоевателя, мог настолько мечтать о мире… Или дело было и правда в том, что когда-то он потерял своё сердце в Тамере?.. Но Золотая в одном из своих бесконечных воплощений не просто открыла для него таинства искусства брачных покоев, и первой пылкой влюблённости суждено было стать чем-то гораздо большим.

Их разделяло слишком многое, и даже сам Закон, согласно которому жрецы Золотой не могли желать своих учеников для себя, а ученики никогда не должны были заглядывать за покров таинства, видеть личность за жрецом или жрицей, воплотившими для них волю Хэру-Хаэйат. Покинув Тамер, Секенэф никогда не должен был возвращаться в прежнем качестве, но не сумел и в итоге нарушил запрет. А та, что не должна была ждать его там, не сумела не ждать, и не нашла в себе сил отказаться от встречи… Упоительная страсть оказалась дарованным Богами родством, связью меж душами, которая так редко соединяла смертных. И от этого родства ни он, ни она уже не могли отказаться.

Их любовь долгое время была защищена тайной, исключающей ненужные опасные вопросы и излишнее внимание. Хотя что бы ни знали о наследнике трона другие, кто мог запретить ему получить любую женщину в Обеих Землях, тем более если женщина сама того желала? Да и чете Владык не было дела до того, с кем их сын делил ложе, пока речь не шла о титулах при дворе… и тем более о положении будущей царицы, что во все времена рэмейской истории было больше, чем просто титулом супруги Императора.

Если бы Секенэф поступил мудро, как делали те его предки, чья жизнь всё же оказывалась освящена не только страстью, но и любовью; если бы разделил дела государства и желания своего сердца – возможно, история Обеих Земель сложилась бы иначе… а возможно, Таур-Дуат не обрела бы этого Владыку, ведь его царица не раз спасала ему жизнь.