Анна Сешт – Берег Живых. Выбор богов. Книга первая (страница 53)

– Спасибо, что не оставил меня… Спасибо…

Патриарх опустил голову ему на плечо и вздохнул. Так они и сидели некоторое время, пока звёзды совершали над ними своё еженощное вращение, а вокруг призрачно шептались сады.

– Я больше не знаю, куда мне идти… – шёпотом признался Перкау. – Ты ведь проводник душ, старый друг. Помоги мне…

Пёс чуть отстранился и серьёзно посмотрел жрецу в глаза, потом навострил уши, переводя взгляд куда-то за его плечо – туда, где кончались плодородные земли храмовых владений и пролегала граница с песками Каэмит.

Бальзамировщик обернулся…

– Страж не проведёт тебя – ты ведь жив, – мягко проговорил голос – такой знакомый, но который Перкау давно уже не надеялся услышать.

Жрец замер от неожиданности. Пёс спокойно ждал.

– Не бойся, иди ко мне, – нежно позвал голос. – Ты просто позволил себе забыть, что никогда не будешь оставлен.

– Я не звал тебя, – осторожно возразил Перкау.

– А мог бы сделать это в любой миг. Ты выбрал вернуться в тени некрополей, к другой своей наставнице, но я никогда не отрекалась от тебя.

Пёс насмешливо и беззлобно ощерился. Жрец почувствовал, как кровь прилила к лицу, – совсем как в молодости, когда они повстречались впервые. Много лет прошло с тех пор, много событий.

Её тоже уже не было среди живых – он это знал…

– Иди ко мне.

И Перкау пошёл на её зов. Она всегда имела над ним особую власть, да и, пожалуй, над всеми, кому довелось с нею встретиться.

Заросли разошлись перед бальзамировщиком, но за ними не было знакомой тропы, в конце которой стояли статуи Ануи в облике шакалов, возлежавших на ларцах таинств, – лишь фиолетовое небо и серебристые пески. Ночь Каэмит распахнулась перед ним сияющей бесконечностью, манящая, похищающая дыхание тайным восторгом.

Как он мог забыть?.. Как он позволил себе забыть?..

Что-то в его душе шевельнулось – запертый поток энергии отчаянно желал выхода.

На границе его ждал, переминаясь на мощных, покрытых красно-рыжей шерстью лапах зверь ша. Перкау вспомнил, как точно такой – или такая? – ша приходил в ночь перед прибытием отряда Паваха к храму, приходил не чтобы напасть, а чтобы передать предупреждение Владыки Каэмит: враг у порога. Как же давно была та ночь… Тогда приход ша знаменовал близкую поступь перемен – тех самых, что уже происходили теперь.

Перкау сморгнул. Вместо ша перед ним стояла женщина, которую он хорошо знал. Ветер пустыни играл с её распущенными спутанными волосами цвета тёмной кровавой меди, теребил подол терракотово-красного калазириса с длинными разрезами, обнажавшими стройные крепкие ноги. Её глаза, яркие, пронзительно синие, как тёмное стекло реки, насмешливо сузились. Мелодично звякнули браслеты, украшавшие её тонкие запястья, когда женщина тепло улыбнулась и протянула руки ему навстречу.

Перкау погладил пса, черпая в этом прикосновении уверенность, а потом шагнул вперёд, пересекая границу, ступая на серебристый песок. Страж последовал за ним, но не мешал.

Женщина миновала ничтожное расстояние, остававшееся меж ними, и заключила жреца в объятия. Её тепло, её запах – прежние, знакомые – затопили его. Не удержавшись, Перкау уткнулся в её волосы, вдыхая мускусный аромат благовоний из древних запретных святилищ.

– Мой бедный мальчик… – шепнула она, качая головой и скользя ладонями по его спине. – Ты всегда старался всё делать правильно… и всё равно тебя погубили…

Мальчиком он давно уже не был, не был тем молодым жрецом, ответившим когда-то на зов пустыни и на зов прекрасной женщины, воплощавшей волю пламени и песков. А её прекрасное лицо без возраста осталось таким же. Сколько ей было лет, он так и не узнал. И сколько он знал её тогда – годы не меняли её… Её взгляд завораживал сейчас так же, как в первую их встречу, как и после, когда она открыла перед ним иные горизонты, навсегда изменив его, обнажив правду о нём самом.

– Я всегда хранил память о тебе, хоть и не знал, где упокоено твоё тело, и кто сохранил тебя для вечности…

– Знаю, мой Перкау, и это бесценно, – тепло улыбнулась она. – Моё тело погребено в песках у далёкого храма. Золото древних украшает мои руки и грудь, и сухая кожа до сих пор хранит запах драгоценных благовоний… Моё имя высечено рядом с именами наших предков, и даже мои братья и сёстры помнят обо мне, хоть и редко говорят вслух. Но ярче слов, выбитых в камне, горит для меня любовь.

Осознание того, что она была любима и чтима другими, наполнило его сердце смешанными чувствами – теплом, благодарностью, лёгкой горчинкой ревности, дуновением памяти о прежнем, несбыточном.

– Когда я покинул тебя…

– Я не держала зла. Свобода воли священна, и кому, как не нам, ценить её сильнее прочих, – женщина мягко рассмеялась. – Но ты всегда был и остаёшься тем, кто ты есть. Бальзамировщиком, служителем Собачьего Бога. И тем, кто сумел пройти посвящение в песках… Отчего же ты забыл об иной части своей Силы теперь, мой Перкау?

– Никогда не забывал. Но не использовал… до тех пор, пока она не понадобилась другому…

– Ты стал мудрым учителем для прочих. Но что ты оставил себе? Нельзя быть только частью себя, – строго возразила она. – Ты всегда знал это, Верховный Жрец Стража Порога… жрец Владыки Каэмит. Ты никогда не отрекался от того, что было даровано тебе, что было завоёвано тобой, что всегда было тобой. Теперь это может спасти тебя. Защити же себя!

– Я больше не знаю, Серкат… Я не знаю, что сотворил на самом деле…

Она рассмеялась, нежно зажала его лицо между своими ладонями, заглянула в глаза так, что перехватило дыхание.

– Ты всегда всё делал правильно… Теперь тебе нужно лишь немного помочь… Пробудись, пробудись, Перкау!..

Эхо её голоса закружило его круговоротом. Её руки… или когти ша?.. рассекли его кожу по застарелым шрамам… Её лазуритовые глаза пылали отблесками Первородного Пламени.

Он вспомнил огонь, едва не сжёгший дотла саму его жизнь, и песчаную бурю, похитившую его дыхание. Вспомнил песчаных чудовищ, чьи когти вспороли его тело, оставляя метки. Вспомнил, как пламя переплавило сам стержень его личности в нечто новое… в то, чем он всегда мог, но страшился стать прежде…

Где-то вдалеке торжественно завыл пёс-патриарх, но властный и искушающий голос Серкат наполнил его до краёв, выталкивая всё остальное:

– Пробудись!

Он должен был задать последний вопрос, должен был попытаться прежде, чем отправится к Джети. Но и сегодняшний допрос не дал результатов – Перкау не выдержал боли и потерял сознание.

– Разбудить, – велел Хатепер обоим Таэху – дознавателю Интефу и целительнице Итари – и приблизился к лежавшему без чувств жрецу.

От него не укрылось, с каким пристальным вниманием следил за ним Таа, один из возможных преемников Минкерру, которого Первый из бальзамировщиков выделил им в помощь. Если бы бесстрастные жрецы Стража Порога испытывали хоть какие-то сильные чувства, дипломат сказал бы с уверенностью, что Таа ненавидит Перкау. Но Хатепер позаботился о том, чтобы никто не наделал глупостей: поначалу Минкерру вообще никого не допускал к мятежному бальзамировщику, а с началом допросов при пленнике неустанно дежурила Итари.

Интеф аккуратно вынул пальцы из-под ребра жреца, отложил инструменты и отступил, пропуская сестру.

– Я заберу боль, – шепнула Итари, ласково проводя ладонью по лицу Перкау.

Хатепер ждал, пока она творила своё чудо. Таэху по праву считались лучшими целителями в Империи – те из них, кто отдал этому искусству всех себя целиком. Итари была из таких. Наверное, ей было бы под силу исцелить все полученные бальзамировщиком увечья… или почти все.

Великий Управитель остановился совсем близко от Перкау, напротив Итари, изучая застывшее осунувшееся лицо.

«Зачем тебе всё это? – думал он. – Что ты охраняешь такого, что может быть страшнее того, что уже сделано?..»

Его разум коснулся далёкого сознания жреца, нащупывая тайну.

В следующий миг Перкау дёрнулся, приходя в себя. Его глаза распахнулись – другие глаза. Радужка из тёмной стала сердоликовой, точно на дне её тлело пламя. Цепь, удерживавшая руки жреца, вдруг лопнула, и звенья со звоном посыпались на плиты пола.

Обжигающе горячие пальцы стиснули запястье Хатепера, не защищённое браслетом, – точно оковы из раскалённого металла. Он стиснул зубы, зашипев от боли, но не пытался высвободиться.

Краем глаза дипломат видел, как сперва отшатнулись оба Таэху. Он вскинул руку, останавливая Интефа и остальных, кто хотел было помочь ему.

– Я отправляюсь за Павахом из рода Мерха – за тем, кто видел тебя, если это и правда был ты, – спокойно, размеренно произнёс Хатепер, заглядывая в наполненные тлеющим безумием глаза. – Ответь мне, Перкау, – ты ли был тем жрецом, который пытал наших воинов?

– Я чувствую, как твоя воля сминает меня… – прохрипел жрец, стискивая его запястье ещё сильнее. – Расплавленное золото… Испепеляющие лучи солнечной ладьи… Но он найдёт, что противопоставить тебе!

– Кто – он?

Губы Перкау раздвинулись в измученном оскале, подобии улыбки, а потом его глаза закатились, и хватка ослабла.

– Больше нельзя, мой господин! – воскликнула Итари. – Дай ему отдых, прошу – иначе мы потеряем его.

– Потерять его я не могу себе позволить, – ответил Хатепер, распрямляясь и потирая горевшее болью запястье.

На коже остался след как от ожога – отпечатки пальцев жреца. Он перевёл взгляд на изувеченное тело бальзамировщика. Его дознаватель был искусен – пока Таэху не совершили с телом ничего, что не поддавалось бы исцелению в долгосрочной перспективе. Хотя раны были глубокими, воспалиться им не давали, а плоть оставили почти целостной. Хатепер не хотел излишне калечить своего пленника, пусть в итоге его и ждала казнь. Что-то мешало дипломату перешагнуть черту непоправимого – не милосердие, нет, но то самое преследовавшее его ощущение неправильности происходящего, точно он упускал что-то важное.