Анна Сешт – Берег Живых. Выбор богов. Книга первая (страница 27)
– Говорят, что целители и бальзамировщики переносят пытки особенно тяжело, – спокойно проговорил Таа, – потому что точно знают, что происходит с их телом, и насколько безвозвратно оно меняется.
– Это так, – согласился пленник, сфокусировав на нём взгляд – совершенно ясный. – А я вовсе не герой. Тебе не придётся долго извлекать крик из моей плоти.
– Кто-то предпочитает сохранить честь и достоинство так долго, как только возможно.
– Честь и достоинство – не в том, чтобы не показать палачу слабость плоти, разве нет? А что плоть имеет свои пределы, знаем и ты, и я.
– Жрецы Владыки Каэмит боятся боли? – вкрадчиво спросил Таа.
– Не знаю, – ответил пленник. – У меня есть свои пределы. Возможно, они отстоят чуть дальше обычного, но они есть.
– А что за ними?
– Увидим… Ни для сознания моего, ни для души нет врат, сквозь которые я мог бы ускользнуть отсюда. И я не желаю того – я в ответе за мой храм.
– Твой храм… – Таа задумчиво погладил подбородок. – На днях моя сестра по культу отбыла в Кассар. Не сомневаюсь, что она уже нашла твоих жрецов, – ей почти нет равных во всей Империи.
Внимание пленника теперь принадлежало Таа всецело; ему удалось поколебать бесстрастность мятежника, и он продолжал:
– Провела ли она уже ритуал запечатывания, я не знаю, но то лишь вопрос времени – притом скорого. Но едва ли это новость для тебя.
Отступник закрыл глаза, точно запираясь внутри себя, но Таа успел заметить тень боли.
– Для всех нас, служителей Ануи, это непростой шаг, болезненный. Хорошо подумай о том, что ты сделал с нами и как едва не заставил лучезарный взор Владыки, да будет он вечно жив, здоров и благополучен, отвернуться от всех нас, – проговорил Таа, уже не скрывая своих чувств за деланым спокойствием в голосе. – Однако же все были милосердны к тебе. Если бы я, а не мудрейший Минкерру, носил нынче титул Первого из бальзамировщиков – твоя участь была бы более прискорбна… но более достойна тебя. Боги оставили тебя… Всё, что удерживает тебя от последнего шага в забвение, – милость Великого Управителя.
– Великий Управитель уже лишил меня своей милости, и потому мы говорим здесь, – с печальной улыбкой отозвался пленник, не открывая глаз. – Но ярость твоя понятна мне. Не думаю, что я чувствовал бы что-то иное, поменяйся мы местами… не знай я всего, как не знаешь ты…
– Упорствуй в своём безумии, тебе осталось недолго. Но не думай, что Дом Владык не получит от тебя то, что пожелает, – понизив голос, предупредил Таа. – И нет никого в Обеих Землях, кто бы сочувствовал тебе. Никого, кто пожелал бы сохранить память о тебе вопреки воле самого Владыки, да хранят его Боги. Преступление против золотой крови Эмхет не может быть прощено, как бы ни удивительно было проявленное нашим Императором милосердие к тебе и твоей общине.
Пленник глубоко вздохнул, но не ответил. Что поддерживало его волю, бальзамировщик не знал, но рассчитывал узнать. Не понимать своей участи отступник не мог – ему было дано много дней на размышления.
Через некоторое время вошёл один из жрецов храма и с почтением сообщил о прибытии Великого Управителя.
Таа поднялся, чтобы выйти навстречу высокому гостю, который за этот месяц посещал столичный храм Стража Порога, пожалуй, чаще, чем за последние несколько лет.
Старший царевич Хатепер Эмхет, возвращение которого в род праздновали всей столицей и за её пределами, сейчас был отстранён и спокоен, а взгляд его золотых глаз был настолько отрешённым, что казался неживым. Белые, как у жреца во время ритуалов, одеяния удивительно сочетались с ослепительно-белым льном на столе. Высокое положение дипломата обозначали только пара перстней – ни диадемы с коброй, ни прочих полагавшихся ему по званию украшений не было.
На этот раз кроме телохранителей его сопровождали писец и пара Таэху, мужчина и женщина.
– Привет тебе, господин наш Великий Управитель, да улыбнутся тебе Боги, – с поклоном проговорил Таа. – Позволь снова заверить тебя, высочайший, что жрецы Стража Порога окажут тебе любую поддержку.
– В вашей верности у меня нет причин сомневаться, – милостиво кивнул старший царевич, но от предложенного кресла отказался.
Он прошёл по залу и остановился у изголовья, посмотрел в глаза пленнику с тенью печали, склонился к нему. Таа невольно затаил дыхание.
– В последний раз, Перкау… Что ты скрыл от нас? – тихо спросил вельможа.
Взгляд мятежника задержался на лице старшего царевича, скользнул выше, к рогам, один из которых теперь был обновлён золотым навершием.
– Я служу моему будущему Владыке, Хэферу Эмхет, – прошептал он.
Ни намёка на гнев не отразилось на лице Великого Управителя – лишь тень глубокой озабоченности. Он посмотрел на ритуальные инструменты и покачал головой, потом кивнул своей маленькой свите и сделал шаг назад – так, чтобы видеть отступника.
Писец расположился в углу зала, неспешно и тщательно разгладил лист бумажного тростника, разложил свои принадлежности.
Женщина из Таэху подошла к изголовью, почти любовно обняла ладонями лицо пленника и зашептала слова молитвы. В эти мгновения она удивительно напоминала изображения Богини Аусетаар на саркофагах, защищавшей умершего так, как защищала Своего супруга, Ануи, в ходе Его божественного преображения.
Мужчина остановился у ног жреца, а затем двинулся вдоль стола, держа ладонь над пленником и изучая его внутренним взором целителя. Безучастно он описывал состояние органов, подчеркнув, что сердце ослаблено, и его требовалось укрепить, чтобы смерть не пришла слишком скоро. Закончив с этим, он внимательно посмотрел на инструменты, выбрал тонкий нож и сделал первый надрез, совсем неглубокий. Пленник резко вздохнул. Таа смотрел, как струйка крови сбегает по животу под рёбрами, впитывается в белую ткань. По странной иронии, Таэху начал как раз с того места, с которого бальзамировщики обычно начинали рассекать тело, чтобы вытащить внутренности.
Таэху поднял кувшин с маслами, принюхался, брызнул несколько капель на рану.
– После введём внутрь, – отставляя кувшин, безучастно проговорил Таэху, – скорее для писца, чем для кого-то ещё из присутствующих. – Не сразу – в агонии внутреннего распада тело удерживать сложнее.
Таа кивнул своим мыслям – в юности ему случалось проводить подготовку плоти умерших ремесленников и крестьян, не извлекая внутренности, а постепенно растворяя их маслами. Масло позже выводилось тем же способом, которым тело при жизни покидали остатки пищи. Затем само тело проходило очищение в натроне. Он попытался прикинуть в уме, за сколько дней растворится кишечник ещё живого рэмеи, но, учитывая работу целительницы Таэху, оценить точное время было сложно.
Великий Управитель скрестил руки на груди, неотрывно глядя на пленника. Его лицо сейчас мало чем отличалось от лика статуи божественного Ваэссира.
В народе говорили, что Эмхет могли подчинить любого, кто жил на их земле. Таа не знал, как далеко простирались пределы Силы старшего царевича, но едва ли Хатеперу Эмхет было сложно сломать разум провинциального бальзамировщика. Сложнее как раз было не сломать безвозвратно, а ювелирно извлечь оттуда необходимое. Таа понимал его план – постепенно разрушить оболочку, чтобы инстинктивный страх плоти перед распадом ослабил разум, расшатал затворы, удерживавшие тайны.
Таэху меж тем аккуратно увеличил разрез: достаточно, чтобы его пальцы теперь могли проскользнуть в рану, аккуратно, почти ласково раздвигая кожу, побуждая открыться, уходя глубже в плоть.
Пленник не солгал. Чтобы услышать его крик, действительно не потребовалось долго ждать…
Дневная трапеза в каменоломнях была целым событием, своего рода небольшим праздником. Рэмеи и люди радовались шумно, с песнями и задушевными беседами.
Труд был тяжёлым, хотя платил Император хорошо, выделял в достатке пищу, присылал искусных целителей. Едва ли многие из работников думали о том, что оставляют своё имя в вечности, хотя трудиться на благо величия Обеих Земель было своего рода национальной гордостью. В народе издревле считалось также, что Владыка замолвит слово перед Богами и особенно выделит тех, чьими руками возводились Дома Вечности и Обители Высших – гробницы и храмы. Но основной мотивацией, конечно, становилась не далёкая вечность – о ней простые рэмеи и люди думали уже разве что на склоне лет, – а хороший паёк и уверенность в завтрашнем дне. Когда заканчивалась страда на полях, многие крестьяне уходили на работы в масштабном имперском строительстве, стремясь заработать больше для себя и своих семей. По всей Империи было возведено множество храмов, с приходом каждого нового Владыки обновлявшихся и расширявшихся во славу божественных покровителей Таур-Дуат, во славу памяти и истории Обеих Земель. Но никогда рэмеи не создавали ничего величественнее творений своих древних предков – Планарных Святилищ, пронзавших бирюзовую высь небес. Возможно, тайны их постройки были безвозвратно утеряны – Владыки древности унесли с собой немало знаний… А возможно, повторить работу зодчих, благословлённых самими нэферу, никто из потомков не считал нужным.
Здесь Анирет ни с кем не говорила о величии народа и памяти своих предков. Она пришла в каменоломни не как царевна Эмхет, а как одна из простых работников – так же, как когда-то училась возделывать землю среди крестьян, ловить рыбу среди рыбаков, ставить силки среди охотников. Ваэссир знал свой народ, и знать свой народ обязан был каждый из тех, кто нёс в себе Его божественную суть, Его золотую кровь.