Анна Семироль – Игрушки дома Баллантайн (СИ) (страница 27)
— Господин главнокомандующий, вокзал Вест-стейшн занят войсками час назад. Наши потери — шестнадцать драгун, четырнадцать учащихся кадетского корпуса Нью-Кройдона, девяносто гражданских. Потери противника — сто сорок семь перерожденных. Сэр, когда мы вошли в здание вокзала, живыми были только куклы. Если можно считать их живыми.
Раттлер медленно поворачивается к полковнику Хиггсу.
— Вы это слышите? — говорить тяжело, воздуха не хватает. — Ваши дети, Хиггс. Вы. Мальчишек. Бросили. На одержимую толпу.
Генерал опирается спиной на стену, расстегивает верхние пуговицы мундира. Полковник багровеет, трясет жирными щеками, пытается выдавить какие-то оправдания.
— Господин главнокомандующий, — подает голос Джефферсон. — Не принимайте близко к сердцу. На войне потери неизбежны.
Генерал молчит. И думает не об убитых кадетах. Мертвым уже все равно.
— Возвращаемся в штаб, — наконец говорит он. Кивает на прощание сержанту и идет в направлении бронемашины.
— И какого черта мы неслись сюда и рисковали? — слышит он обращенное в спину.
«Мы опоздали», — отвечает Раттлер про себя. Он прекрасно понимает, что его поступок был нерациональным, но… Его не оставляет мысль о том, что всего пару часов назад они могли многое изменить. И спасти мальчишек.
Тринадцать лет назад Долорес Раттлер умерла, не сумев разродиться первенцем. И когда генералу позвонил перепуганный зять, было уже поздно. Сэр Уильям приехал через двадцать минут после звонка, среди ночи, полуодетый.
«Мистер Раттлер, мы послали за врачом…»
Лицо и руки Долорес были белыми. Простыни, одеяло, даже подушки — алыми. Акушерка бессильно скулила в углу. Генерал, видевший сотни смертей и прошедший две войны, никак не мог понять, откуда столько крови в его маленькой хрупкой дочери. Тяжелые багровые капли срывались с угла простыни на паркет. Долорес еще дышала, слабо и прерывисто, и пыталась тужиться.
«Не надо, — просил Раттлер. — Родная, не надо. Потерпи, малышка, доктор едет».
Прибывший через полчаса врач констатировал смерть. Генерал словно окаменел. До рассвета он сидел рядом с дочерью, а едва солнце тронуло шпили городских крыш, Уильям Раттлер завернул тело Долорес в сорванную с окна штору и понес на заднее сиденье личного автомобиля.
Тринадцать лет назад он точно знал, кто ему нужен. И сейчас верховный главнокомандующий армией Его Императорского Величества собирается вновь нанести личный визит этому человеку. Только теперь он не станет просить Байрона ни о чем.
Элеонор нездоровится. Она не жалуется, но серый цвет лица и медленные движения говорят сами за себя.
— Сердце? — спрашивает сэр Уильям негромко.
Леди Раттлер отрицательно качает головой, кутается в шаль.
— Что там на улицах, Уилл? Что происходит?
Он жадно пьет воду из алюминиевой кружки, морщится.
— Там плохо. Мы опоздали. Действовать надо было в первые часы. Баллантайн все рассчитал. Удар нанесен внезапно. Ночь, люди в своих постелях…
— Много жертв?
— Тысячи.
— Господи…
— Сейчас в городе тихо и пусто. Кто смог отбиться, спрятались. Хиггс загубил мальчишек из корпуса. Бросил на улицы всех, кто старше четырнадцати. Из сотни живы семнадцать. Как Ло?
Элеонор пожимает плечами.
— Она проснулась. Я пыталась говорить с ней, но наручники мешают. И со мной она не хочет разговаривать.
— Я пойду к ней. Через два часа мне надо быть на Лайон-стрит. Император велел взять Баллантайна живым. Перерожденные стягиваются к дому сенатора. Кажется, он решил ими закрыться, как щитом. — Генерал умолкает, пристально смотрит на жену и спрашивает: — Позвать к тебе полкового врача?
— Не нужно, дорогой. Я уверена: у него множество дел посерьезнее. А я просто устала.
Раттлер понимающе кивает и идет в маленькую каморку, отведенную его семье под спальню. Долорес лежит на боку, съежившись под одеялом.
— Ло, это я.
Она вздрагивает, пытается подняться. Генерал помогает ей сесть, смотрит в лицо. Дочь глядит на него глазами побитой собаки. Раттлера от ее взгляда окатывает стыдом.
— Погоди минуту, малышка. Я тебя освобожу. Только запру дверь, — виновато говорит он.
Повернуть ключ в дверном замке, затем отомкнуть наручники. Долорес расправляет плечи, морщится от секундной боли и бросается отцу на шею.
— Тише, родная, задушишь, — невесело шутит генерал. — Я тебя люблю, малышка. Все будет хорошо. Самое страшное уже позади.
Девушка усаживается напротив него, плачет без слез, жестикулирует быстро и отчаянно: «Папа, я все помню. Мне страшно. Я хотела вас убить, папа! Я не владела собой! Папа, мне так плохо…»
— Ло, не плачь. В том, что случилось, нет твоей вины. Ни капли, милая. Тот, кто сделал это с тобой, за все ответит.
«Мама меня боится…»
Ладонь Уильяма Раттлера гладит спутанные волосы дочери. Девушка хватает отца за руку, порывисто целует пальцы.
«Папа, прости меня! Убей меня, пожалуйста! Я боюсь, что это снова случится», — умоляет она.
— Долорес, ни слова больше, — хмурится генерал. — Не смей себя винить. Послушай внимательно. Без меня — ни шагу за эту дверь. Ни с кем, кроме меня и мамы, не заговаривай.
«Что там происходит?»
— Я потом все тебе объясню, малышка. И запомни: что бы ни случилось — я тебя не брошу. Сейчас я уйду и оставлю тебя с мамой. А когда вернусь, все будет хорошо.
«Куда ты уходишь, папа?»
Генерал видит в ее глазах свое отражение — белый, как лунь, небритый, взлохмаченный. Улыбается, привлекает дочь к себе, прячет в объятьях.
— Ты — мое сердце. Сердце Нью-Кройдона, сердце империи. И за тебя, малышка, сегодня будут стоять четыре полка, морской и воздушный флот.
Долорес мягко отстраняется, смотрит на него с ужасом.
«Папа, там что — война?»
— Скорее, попытка революции, милая.
«Я в тебя верю. Ты всегда меня спасал. И спасешь на этот раз нас всех».
Генерал встает, одергивает мундир.
— Я ухожу, Ло. Жди меня и не покидай этой комнаты. Мать запрет тебя снаружи, если что-то нужно — стучи.
«Возвращайся с победой, папа», — просит девушка и целует его в щеку, привстав на цыпочки.
Ровно к девяти вечера генерал приезжает на Лайон-стрит. Джефферсон докладывает обстановку — по-прежнему эмоционально и бессвязно. Раттлер слушает и старается извлечь из его рапорта максимум полезной информации.
— Перерожденные стоят плотным заслоном, сэр. На передовой — женщины. Как показала воздушная разведка, огнестрельное оружие есть только у тех, кто находится ближе всех к особняку Баллантайнов. В доме занавешены все окна, со вчерашнего дня никакого движения. Наши лучшие стрелки заняли позиции здесь, здесь и вот здесь, — указывает адъютант на ближайшие к особняку дома на плане. — Один драгунский полк подошел со стороны Северна, второй…
— Будем пробиваться к воротам, — распоряжается главнокомандующий, не дослушав адъютанта. — Танк и три бронемашины. Полкам не атаковать без приказа. Держать оцепление, по возможности оттеснять перерожденных с дороги. Еще раз напоминаю: сенатор Баллантайн нужен Его Императорскому Величеству живым. По местам, господа. Приступаем.
На Лайон-стрит медленно выползает танк. Под траками тяжелой машины дробятся камни мостовой. Солдаты оцепления расступаются, пропуская технику. Главнокомандующий едет во втором бронемобиле, ему не видно, что делается впереди. Но он уверен в одном: нью-кройдонские куклы не сойдут с места.
— Перерожденные Нью-Кройдона! — несется из громкоговорителя с висящего над толпой дирижабля. — Немедленно расступитесь, дайте дорогу технике! Не вынуждайте нас применять силу! Разойдитесь!
Колонна останавливается, Раттлер напряженно ждет.
— Сэр, — обращается к нему сидящий рядом карабинер. — Почему они не расходятся? Неужели ни один из них не боится? Там же женщины, и дети тоже есть…
— Они под действием приказа, лейтенант. Это сильнее страха.
Утекают в никуда минуты. Ничего не меняется. Раттлер ждет, когда полковник Стивенс, командующий операцией, отдаст распоряжение.
— Перерожденные Нью-Кройдона! Расступитесь! Дайте дорогу технике!..
Машина трогается с места и медленно ползет вперед. И Раттлер с ужасом понимает, что под колесами — тела. Словно против своей воли, генерал смотрит в узкие окна-бойницы. Он видит лица перерожденных и понимает, насколько чудовищна сила, что удерживает этих мужчин и женщин на месте. «Стивенс, почему ты не приказал просто оттеснить их с дороги?» — думает генерал.
Техника останавливается у ворот особняка. Водитель бронемашины с тревогой наблюдает за происходящим.