Анна Семироль – Азиль (страница 49)

Ксавье останавливается на лестнице. Делает глубокий вдох, выдыхает. Необходимо держать себя в руках. Не надо другим видеть, что у тебя за душой. «Твоё дело сейчас – слушать о людском горе и боли и находить слова утешения для каждого из нуждающихся в нём, – строго одёргивает себя священник. – Для них ты – посредник между людьми и Богом. Никто не должен видеть в тебе обычного человека с такими же, как у всех, страстями и проблемами. Помни и не забывай ни на минуту».

Каменные ступени под ногами сменяются брусчаткой, а та через пятнадцать шагов – тропинкой, проложенной через подстриженный газон. Мост через сонно журчащий Орб – ещё тридцать шагов. Триста метров вдоль высокой бетонной стены, разделяющей Второй и Третий круг. Ксавье Ланглу проходит перекрёсток у пропускного пункта, останавливается у ворот и звонит в тёмный от времени колокол. Пожилой охранник впускает его, даже не проверив код. Привык, что каждое утро ровно в половине седьмого отец Ланглу идёт навещать тех своих прихожан, что не могут дойти до Собора.

– Доброго утра, отец Ксавье!

– Здравствуйте, Пьер. Как здоровье ваших детишек?

– Младшая перестала кашлять. Спасибо вам за лекарство, отец Ксавье!

– Берегите друг друга, Пьер.

Привычный благословляющий жест – и священник идёт дальше. Вместо брусчатки под ногами теперь лента грунтовой дороги, и в сандалии тут же набиваются мелкие камешки и жирная пыль. Ксавье сверяется со списком адресов: в Первом секторе три дома, семь во Втором и четыре в самом отдалённом районе – двенадцатой линии Третьего сектора. Значит, сперва надо обойти ближайшие дома, затем подняться на лодке до Третьего сектора.

До двух часов дня отец Ксавье выслушивает бесконечный поток всевозможных человеческих бед и жалоб.

– Боль. Постоянная боль. Сколько можно… Я не могу так больше, я хочу наложить на себя руки! Единственное, за что держусь, – мои пятеро детей. Кто позаботится о них, когда я умру?..

– Я хочу его смерти, святой отец. Я счастлива, когда его нет дома. Возвращается – бьёт меня, бьёт детей. А всё это дешёвое пойло… Без него – работяга, добрый муж, но стоит ему выпить – это зверь. Я боюсь, что однажды не выдержу и убью его сама.

– Отец Ксавье, я в отчаянии. Я не нахожу себе места. Могу работать, я честный человек, старательный, но никто не берёт! Говорят, что я стар и много болею, что такой не нужен никому. Но у меня же семья. Да, сейчас я болен и не могу даже до двери дойти, но я же поправлюсь, верно?..

– Всё вокруг пустое. Зачем жить, когда знаешь, что не к чему стремиться, когда мир умирает с каждым днём? Какой смысл работать, есть, пить, дышать, если всему этому вот-вот придёт конец? Зачем обрекать своих детей на полуголодное нищее существование? В чём смысл существования, отец Ксавье? Вот вы – зачем вы живёте? Ради чего?

Он отвечает им – когда стандартными фразами, которыми привык утешать отчаявшихся, когда цитатами из Святого Писания. Но в глубине души он чувствует их правоту и свою беспомощность. Зачем говорить старику, чьи ноги гниют от гангрены, что Бог даст ему утешение и скорое облегчение, если вы оба точно знаете, что это ложь? Зачем напоминать о любви и внутреннем свете тому, кто каждый свой день встречает с мыслью, что Азиль не вечен и вымрет, когда кончатся запасы, накопленные два века назад? Ксавье тщательно подбирает слова. Он говорит с каждым из этих людей, стоящих на краю, стараясь облегчить их боль или хотя бы разделить её. И когда он уходит, исчерпав весь свой запас утешений, людям всё-таки становится легче.

Половина тех, к кому приходит Ксавье Ланглу, никогда об этом не говорят. Им привычнее маска страданий, чем признание, что слово и сочувствие приносит облегчение. Ксавье уходит, унося с собой людские беды и сомнения. И сердце его стынет под холодным гнётом чужого горя.

Обратный путь он проделывает на лодке. Сидит, сложив вёсла и позволив ленивому течению Орба нести себя к Собору, который считается его домом. Смотрит в одну точку перед собой и лелеет в памяти один-единственный образ – тоненькой светловолосой девочки-подростка, обнимающей старинную книгу.

«Веточка моя. Моё спасение. Моя вера, моё чудо. Моё сокровище, тайна моя. За тебя держусь, тобой только живу, родная… – беззвучно шепчут губы священника. – Все молитвы мои – о тебе, за тебя, Веро. В каждом слове моём, в каждом дыхании – ты. Я всякий раз жду твоих сказок, как чуда. Ради тебя стоит мир. Ты – его хранитель».

По возвращении его встречают встревоженные, но довольные собой служки-студенты:

– Отец Ланглу, мы в кухне воришку поймали. Ведёт себя нагло, трём нашим синяков наставил, в руки не даётся, но и не убегает. Мы его там заперли и решили вас дождаться.

За кивком Ксавье прячет улыбку. Так, как рассказывают служки, может вести себя только один человек в этом городе. Священник просит студентов дать ему самому разобраться с воришкой, и те уходят.

Первое, что видит Ксавье Ланглу, когда открывается дверь кухни, – это засевший в углу за мешком с картошкой тощий белобрысый подросток с исчерченной шрамами половиной лица. Мальчишка тут же вскидывает руку с зажатым в ней грязным клубнем. Видит Ксавье – и счастливо вздыхает. Картофелина возвращается обратно.

– Ты зачем такой спектакль устроил, сынок? – спрашивает священник с укоризной.

– Есть хот-тел, – виновато откликается Жиль и шмыгает носом. – Учитель, мне б-бы исповедоваться. Я у в-вас хлеб спёр. В-вот так вот…

– Именно исповедоваться?

Мальчишка молча кивает, отводит взгляд:

– Я т-так прямо не могу. К-когда глаза в г-глаза.

– Ну пойдём, – вздыхает Ксавье.

Пока они идут по коридору, Жиль несколько раз косится на священника вопросительно. Наконец тот не выдерживает:

– Жиль, спроси, что хотел.

– Т-ты взял кого-то в ученики? – напряжённо выдаёт мальчишка.

– Нет. Это твоё место. И оно останется твоим.

Жиль хочет что-то ещё сказать, но сутулится, сжимает кулаки и проходит дальше молча.

Сквозь ажурную решётку исповедальни мальчишки почти не видно. Лишь сверкают в полутьме белки испуганных глаз.

– Я н-не знаю, как быть, – нервно запинаясь, начинает он. – Учитель, я знаю кое-что п-плохое. Я н-не могу ск-казать что, п-потому что там дорогой мне человек. Если я ск-кажу п-прямо, она п-пострадает. Она н-не виновата. П-просто когда мы в отчаянии, мы ч-часто глупеем. П-потом понимаем, чт-то н-натворили, но п-поздно.

– Жиль, – мягко окликает Ксавье. – Дыши, говори нараспев. Не волнуйся.

– Мне ст-трашно, учитель. – Голос мальчишки резко садится, Жиль откашливается, прочищая горло. – П-плохое будет. Из питьевой воды п-придёт. И пострадают мн-ногие люди. Ск-кажите им, м-молю! Сп-пасите Веронику…

– Что с водой, Жиль? – встревоженно спрашивает Ксавье – но тот молчит, только дышит часто.

Хочется встать, ногой распахнуть хлипкую дверь исповедальни, вытащить мальчишку из тесной кабинки и, взяв крепко за руку, как прежде, отвести в комнату, что служила ему домом целых шесть лет.

– С тобой тоже что-то плохое, верно? Жиль, можешь не отвечать. Послушай меня: возвращайся. Здесь я смогу тебя защитить, слы…

Едва слышный шорох. Бледный свет, проникающий сквозь решётку, на мгновение заслоняет мелькнувшая тень. До Ксавье Ланглу доносится звук быстро удаляющихся шагов. В исповедальне, кроме священника, больше никого нет.

Бастиан Каро расслабленно лежит в шезлонге на краю бассейна. Взгляд лениво скользит по поверхности воды, следуя за плывущей Софи Робер, урождённой Каро. Бастиан поднимает правую руку со стаканом бурбона и смотрит через него. Огни, подсвечивающие крытый бассейн резиденции Робер, играют на гранях тяжёлого старого хрусталя, отвлекают от забот, завораживают.

– Что-то раскормил ты жену, – со смешком кивает Бастиан Пьеру. – Гляди, какие от неё волны!

– Да нормально Софи выглядит, перестань! – Робер машет рукой из своего шезлонга. – Это в вашей семье худоба в цене.

– Это всё мать. Она считает худобу и здоровье синонимами. Хотя Амелию вечно пичкает сладостями. – Бастиан ставит стакан на плиточный пол, садится на край шезлонга. – Кого вам пообещал отец Ланглу?

Пьер с удовольствием тянется, мечтательно улыбается.

– Мальчишку. Перенос эмбриона в Сад прошёл отлично, генетический анализ утверждает, что наследник родится безупречным. Правда, Софи вся извелась от скуки за те три дня, что пришлось провести в Соборе.

– Ну что делать, раз перенос эмбриона требует наблюдения медиков.

– Осталось подождать каких-то полгода. Моя очередь изводиться, – смеётся Пьер.

– Кормилицу присмотрел?

– Этим Софи занимается. Кандидаток много. Все хотят есть от пуза и жить в Ядре. Я бы сошёл с ума, пытаясь понять, которая из них сможет достойно вырастить ребёнка.

Бастиан тянется за стаканом, делает большой глоток, морщится.

– Амелию растила кормилица жены. В семье она никому не нравится, но Вероника держится за неё мёртвой хваткой. Я бы её с удовольствием выгнал. Своенравная цыганка, никакого почтения хозяевам. Ведёт себя так, будто не мы ей господа, а наоборот.

– Вообще, они свободные люди. – Пьер делает жест в сторону домика прислуги. – Полноправные граждане Азиля. Но…

– Да-ааааа, – насмешливо тянет Бастиан. – Только одни ведут себя достойно и работают на благо города, а другие давятся у ворот Ядра за место на наших кухнях. Не люблю таких.