Анна Щучкина – Павший (страница 75)

Таррвания приняла жертву. Меч дома Корс вернулся в ножны. Я провела пальцами по рукояти, как по волосам ребенка, и сжала кулак.

А другой рукой вытерла скатившиеся по щекам слезы.

Глава 71. Рейн

Нас нашли в подвале – меня и брата.

Солдаты сказали, что родителей нет, и спросили, кто из нас старше.

Я сказал, что он, потому что знал: старших убивают первыми.

С тех пор я старший.

Сначала пропал звук.

Очень странно. Я привык слышать их всех – десятки, сотни: шелест дыхания, ворчание старых самцов, нервные переливы молодых, впервые идущих в бой. Этот хор был частью меня, как пульс в висках. Я перестал его замечать – и потому разрыв оказался особенно жестоким.

– Держи строй, – бросил я Кисе сквозь зубы.

И в тот же миг понял: держать уже нечего.

Наступила пустота. Не просто тишина – словно вырвали нерв и оставили зияющую рану. Сердце ударило раз… второй… но каждый удар приходился в мертвое место, где раньше билась целая стая. Я потянулся к ним – и наткнулся на холод. Позвал – и тьма осыпалась трухой на мои ладони.

Киса содрогнулся подо мной всем телом. Связь рвалась и для него – не через разум, а через мышцы, сухожилия, через отчаянный рывок шеи. Он взвыл коротко, надрывно: «Где они? Где все?»

– Здесь, – выдохнул я, чувствуя, как сознание ускользает. – Я здесь…

И провалился во тьму.

Очнулся от боли. Значит, пока еще жив.

Воздух пах гарью, кровью и страхом. В голове гудело, будто кто-то бил кувалдой по вате. Киса летел вперед – в никуда. Он держал меня и сам висел на грани безумия.

Я открыл глаза.

Черные драконы метались в небе, как волны, крушащие корабль. Кто-то судорожно хлопал крыльями, будто умирая; кто-то несся прямо на нас с распахнутой пастью, забыв, кто «свой». В глазах одних читался страх, в глазах других – древняя, слепая ярость. Без моего голоса в головах драконов звучал первобытный девиз: выживи любой ценой. Уничтожь всех, кто слабее.

А Киса был далеко не самым крупным в стае.

– Держись…

Но он понимал и без слов. Киса перенес мой вес на спину, нашел опору в разъяренном воздухе – и тут же получил удар чужим крылом в бок. Нас перевернуло. Киса рявкнул от злости, и в этот же миг сверху врезался второй нападающий. Запахло дымом и запекшейся кровью.

Киса не стал ждать. Он впился зубами в перепонку ближайшего черного, полоснул жилу у основания крыла. Дракон завыл и пошел вниз, слепо изрыгая пламя в пустоту. Второй потянулся ко мне – к беспомощному телу на спине Кисы – и получил лапой по морде. Чужие когти скользнули по моему наплечнику, брызнули искры, запахло паленой кожей. Третьего Киса остановил одним движением: резко ткнул носом в лопатку, не кусая – лишь предупреждая: «Лети отсюда, пока жив».

Мы падали сквозь хаос. Нас пытались растерзать. Будь Киса на полвзмаха медленнее – меня бы уже не было. Он держал меня не когтями и не крыльями. Он держал меня своей верностью.

Потом пришла вторая волна пустоты – резче первой. По небу расползлась мгла, как масло по воде. Несколько черных застыли на месте, будто мухи в янтаре. Другие шарахнулись, столкнулись, пошли вразнос. Мы провалились сквозь их безумие, как сквозь решето.

Киса рванул вверх – но воздушная волна ударила оттуда, будто каменный кулак. Мои ребра заскрипели. Перед глазами замигали серые круги. Киса вновь расправил крылья, но земля уже мчалась навстречу.

– Живи, – прохрипел я ему.

Он не отреагировал, сосредоточенный на своей задаче.

Считай, Рейн. Счет – последний костыль разума.

Раз. Чужое крыло полосует нам бок – кувырок, и в последний миг Киса уходит от клыков.

Два. Когти стучат по моей броне. Киса рычит: «Прочь! Прочь!»

Три. Городская брусчатка ближе, чем должна быть.

Краем глаза я успел увидеть: часть наших, очнувшись от первого удара пустоты, разворачивает клин, чтобы спасти нас. Другие прикрывают с воздуха – потому что мое место в строю не может быть пустым. Но кое-кто все еще несется на нас как бешеная волна, без хозяина в голове. Без меня.

Тогда протрубил рог.

Низкий, протяжный, как ледник, тронувшийся с места после долгой зимы. Первый зов ушел в землю. Второй откликнулся с противоположной стороны – глуше, но не менее грозно. Третий разрезал воздух над крышами, резкий, как перерубленный канат. Они не спрашивали, готовы ли мы. Они объявляли начало битвы.

Киса поймал меня у самого края смерти. Почти.

Он вогнал когти в мой поясной ремень, кожа завыла, стежки поползли, железо зацокало, как зубы от холода. Он рванул вверх – и последний стежок не выдержал. Захват сорвался. Меня подбросило, как рыбу у борта, и швырнуло вниз.

Не головой. Хуже – всем весом на копчик.

Позвонки щелкнули, как косточки четок, и рассыпались. Боль ударила в пятки и вернулась колоколом в пах. На миг мир стал страшно четким: снежинки в солнечном луче, запекшаяся кровь на налокотнике, темная жила на шее Кисы, дрожащая, как струна арфы. А потом – белая, бесцветная боль, будто лицо вдавили в снег и держали там вечность.

Хорошая новость: падать – быстро.

Плохая: умирать – гораздо медленнее.

Но Киса не дал мне сломаться. Он подложил под меня все свое тело, обнял лапами, прижал голову к моей груди и начал ритмично надавливать, заставляя дышать.

Я пытался.

Вдох – как камень через игольное ушко. Выдох – одна пустота. Холодный пот покрыл кожу. Ногти впивались в горячую чешую.

Далеко наверху черные драконы начали выбираться из хаоса. Одни ловили падающих товарищей, другие прикрывали своих у стен, третьи уже шли на вражеские башни. Молодцы мои. Моя стая. Моя команда. Гордость – плохой целитель, но иногда лечит лучше снадобий.

И тут ударило снова – уже не по связи, а прямо в хребет, как хлыстом по коже. Все, что держалось на боли, треснуло.

– Держи, – прошелестели мои губы.

Он и так держал. Всем собой.

Киса прижал мою голову к своей груди еще крепче, заслонив мир теплом, ровным стуком сердца. Его ритм стал моим спасительным метрономом. Я подстраивался под него: сначала на удар, потом на два… потом снова проваливался в пустоту.

Но Киса всегда умел ждать.

Значит, нас найдут.

Значит, я еще нужен этому миру.

Я закрыл глаза. Остались только тьма и глубокое дыхание дракона.

Глава 72. Винсент

Ты пахла хлебом и кровью,

Я – по́том и вином.

Мы могли бы быть парой,

Будь мир иным.

Площадь горела.

Каждый пылающий штандарт, каждый расплавленный герб, стекающий золотом по камню, – все это было частью меня. Я носил их как доспехи, как клеймо, как проклятие. А теперь зеленые драконы рвались с магических уз, как бешеные псы с цепи, и били не по людям – по символам. По той лжи, которую мы называли величием.

Щиты древних родов трещали в огне, штандарты с коронами сворачивались, словно умирающие змеи. Вековая гордость аристократии превращалась в пепел и осыпалась на безразличный камень. История моего рода шипела в пламени и исчезала.

Меня вдруг потянуло сорвать наплечник с гербом и швырнуть его в костер – пусть горит вместе с заученными позами и маской принца, которую я носил всю жизнь. Пальцы свело судорогой от этого желания.

«Не сейчас», – прошептал я себе как молитву.

Я сглотнул горький привкус дыма и поднял лицо к небу. Щит вместо гнева. Разум вместо ярости.

Под ладонью – рукоять меча, теплая от драконьего дыхания. Плащ тянул за лопатки, будто звал бежать. Но я держал спину прямо – как учили в детстве. Сегодня мне был нужен щит больше, чем меч. Сегодня важнее было выжить, чем победить.