Анна Щучкина – Лишний (страница 54)

Вот он, цветущий, сияющий мир.

Оранжерея находилась на огромном крытом стеклянном балконе, искусно замаскированном под стену крепости – никто из гостей или проезжающих мимо не мог даже заподозрить, какое богатство скрывается за темным стеклом.

Здесь были собраны достаточно редкие экземпляры. Повсюду стояли таблички с корявыми надписями: лекарь не отличался хорошим почерком. Грядки разбивали несколько дорожек, а посередине находился стол с инструментами. Но мой взгляд сразу же натыкался на один-единственный цветок в дальнем углу оранжереи – цветок моего рода. Я медленно подошла к нему и сжала лоскуток ткани в кармане – на нем был вышит такой же цветок. Мама отдала мне его в катакомбах. Я наклонилась вдохнуть аромат.

И мысли, пронзительные мысли, промчались яркими солнечными пятнами: драконы, заточенные в катакомбах. Грязь. Холод. Я тяну руки к маминой шее и, несмотря на ужас вокруг, звонко смеюсь. Она слабо улыбается мне в ответ.

Вот я уже постарше и задаю маме вопросы, от которых ее лицо становится грустным. Она украдкой вытирает слезы. Отца уже нет с нами.

Вот император ведет меня в свои покои. Я счастлива. Он благосклонен ко мне, учит читать и писать, дарит бумагу и мел для письма. Мама каждый раз плачет, когда меня уводят.

Мамы нет рядом: она умерла какое-то время назад. Годы или месяцы прошли – не знаю. Я глажу округлившийся живот. Нас становится все меньше. Император редко навещает меня, а если и приходит, то постоянно не в духе.

Но я продолжаю верить ему.

Я лежу на полу, это какое-то помещение в катакомбах. Из моих губ вырываются стоны, а низ живота пронзает дикой болью. Все тело горячее и скользкое. Приходит какая-то женщина, и от ее рук становится легко-легко. Я слушаю ее указания, и через какое-то время раздаются шлепок и детский крик. Мне дают приложить малыша к груди. Он такой красивый…

Она забирает его у меня и отдает императору. С шуршанием и треском из земли вырываются корни и молниеносно обвивают женщину. Она поднимает руки и силится закричать, но руки и рот уже обвиты, слышится хруст, и она полностью обмякает. Я хочу закрыть глаза и не могу. Хочу крикнуть и молчу.

Вот меня ведут на корабль. Ночь. Я вижу все хорошо. Наша раса вообще видит хорошо в темноте: то ли долгое заточение сказалось, то ли от рождения. Я не знаю…

– Бо, тебе надо уходить. Сейчас придут на процедуры стражи, сама понимаешь, лучше им тебя не видеть.

Я вздрогнула и неловким движением вытерла мокрые щеки. Мысли настолько поглотили меня, что я не заметила, как близко подошел ко мне лекарь.

– Хочешь, я тебе нарву букет из этих цветов, – тихонько, словно себе под нос, спросил он.

Я поспешно замотала головой и, достав блокнот, написала:

Спасибо. Не стоит ради моего желания восхититься ими срезать даже такую жизнь. Пусть растут и радуют глаз тут… живые.

Мастин посмотрел на листок, мягко кивнул мне и хлопнул по плечу. А затем показал рукой на дверь:

– Иди.

Я вышла от Мастина и потихоньку пошла вдоль стены прямо в обеденный зал. Там я убиралась до четвертого гонга, пока Вик не давал мне новое поручение. Отзвучал только один гонг, стражи завтракали полгонга – сейчас тут никого не было. Но как только я достала ведро и тряпку, в обеденный зал вошел, озираясь, незнакомый мне страж. И завидев меня, грубо сказал:

– Эй, ты. Тебя вызывает старшина.

Я поспешно достала блокнот из передника и стала писать:

Мне нужно помыть полы в столовой.

Показала ему, но он даже не стал смотреть.

– Мне неважно, что у тебя там. Это был приказ!

Он резко схватил меня за плечо и потащил за собой. От неожиданности у меня выпал блокнот, я попыталась вырваться, но хватка у него была железной.

Мой блокнот остался на полу.

Страж грубо втолкнул меня в кабинет старшины, я пробежала по инерции пару шагов, но не упала. Плечо болело. Я выпрямила спину – на меня с надменным видом смотрел старшина. В белоснежном костюме и вальяжно рассевшийся в своем кресле. На его лице читалось легкое недовольство, а постукивающий по столу палец выдавал нарастающее раздражение. А возле окна стоял господин Костераль.

– Не знаю, почему именно ты привлекла его внимание, мелкое отродье. Но благодаря тому, что Костераль выполнил мою маленькую просьбу, он может сделать тебе подарок, – с раздражением отчеканил он.

Я непонимающе уставилась на господина, а потом на стол – написать вопрос без блокнота невозможно, но, может быть, старшина разрешит взять листок и ручку? Костераль стал медленно подходить ко мне. Я невольно сделала шаг назад. Со стороны старшины послышалось фырканье.

– Давай без спектакля. – И бросил господину: – Справишься за треть гонга?

Тот холодно ответил:

– Это займет ничтожно мало времени.

Он взял пальцами мой подбородок. Я наизусть знала это движение. И шепнул:

– Будет больно.

Два раза я теряла сознание. Место, где был отросток, нестерпимо жгло, боль была настолько яркой, настолько обжигающей, настолько… Слезы безостановочно текли по щекам, я пыталась схватиться за его руки и оттолкнуть, но господин Костераль держал крепко. Из горла рвался не крик – хрип и какое-то рычание. В миг, когда боль прекратилась, я поняла, что хватаю ртом воздух, как рыба. Рот наполнился слюной и чем-то тяжелым, распухшим… оно коснулось щеки и неба, царапнуло по зубам, и я поняла, что ко мне вернулся язык. Краем глаза я заметила, что старшина с непередаваемым интересом наблюдает за нами.

Господин провел пальцами по шее. Легкий холодок прикосновений сменился жаром, спускавшимся все ниже и ниже и охватившим в конце концов все тело. Из горла вырвался крик. Боль была еще сильнее, чем при отращивании языка, – кости с хрустом вставали на место. Я опять потеряла сознание. Господин Костераль не давал мне вырваться. Наконец боль отступила, я вздохнула и утерла слезы пополам с соплями, с непривычки заехав себе по щеке: здоровые руки еще плохо слушались.

Я стояла, крепко стояла на прямых ногах.

– Теперь ты можешь говорить, – тихо сказал Костераль.

Опухший язык плохо слушался, но все же я смогла медленно ответить:

– Спасибо…

Он поднес палец к моим губам, призывая молчать. Прошло три года с тех пор, как я в последний раз разговаривала. Языком я пыталась нащупать все свои зубы, небо, шевелила им во рту. Сжимала и разжимала пальцы на руках и ногах. Руки легко гнулись, ноги отзывались на любое движение.

– Прошло уже больше четверти гонга. Ты свободна: тебе уже и так оказали великую услугу, – раздраженно махнул рукой старшина.

Но господин произнес:

– Я сначала поговорю с Бо, а потом вернусь к тебе в кабинет, Реджинальд, и мы договоримся о том, что будем делать с той территорией.

Старшина в нервном жесте заломил руки:

– Что это значит, Костераль? Я должен ждать, пока ты поговоришь с этим отродьем? Они напали на моих стражей, один из них был убит, и ты хочешь, чтобы я это все стерпел и сидел здесь, как послушный щенок? Ха-ха! – Он привстал, и белые складки одеяния заколыхались. – Я могу сжечь всю твою землю с твоим домом в придачу, если ты не понял, насколько я зол. И насколько серьезно все произошедшее!

Господин спокойно, как будто и не на него был направлен гнев, сказал:

– Я сначала поговорю с Бо, а потом мы с тобой все обсудим. Оплата будет такой же, как и всегда. Деревню мы сожжем – я это сделаю. Но обойдемся без подрывников.

Старшина начал бурчать:

– Закон есть закон. Некроманты напали, зная, что в этой деревне остановились стражи. – Старшина с грохотом сел в свое кресло. – Быстро разговариваешь с девчонкой, и потом мы возвращаемся к обсуждению!

Мы вышли в коридор. Господин Костераль притянул меня к себе за локоть и втолкнул в столб огня, вспыхнувший в коридоре перед нами. Я даже не успела вскрикнуть. Всего мгновение, и мы оказались в большой и светлой комнате с огромным красным ковром. От пола до потолка поднимались два широких окна, украшенных тяжелыми бархатными занавесками.

Принц указал на светлый диван, стоящий между двумя окнами, и аккуратно подвел меня к нему. Мягко усадил. Сам же остался стоять передо мной.

– У нас с тобой будет серьезный разговор.

– Господин, он пострадал? Его убила императрица? Что с ним? – С каждым словом язык все больше подчинялся мне. Но быстро говорить все равно не получалось.

Господин Костераль медленно помотал головой.

– Твой сын не пострадал. И сейчас речь пойдет не о нем. Мне нужно, чтобы ты осталась здесь. Тебе нельзя возвращаться к стражам.

Я не понимала его слова. Моя задача – следить за Александром. Он сам дал мне это задание. И я знала, что их корабль должен был вернуться сегодня. Но если господин Костераль хочет вытащить меня из Бастарии, то… что там произошло? Я окинула помещение рассеянным взглядом. В ярких солнечных лучах беззаботно плавали пылинки. С сыном все в порядке.

Непорядок только с ним.

– Что-то случилось с Александром?

Он молчал. И это было страшно – столь могущественное существо не могло подобрать слов. Но после, вздохнув, неторопливо отозвался:

– Александр не пострадал. Но можешь пострадать ты. Императрица прознала, где ты находишься, Бо. И о твоем взаимодействии с ним… Она практически уверилась в том, что он дитто. И уже послала своих убийц к нему.

Я непонимающе на него посмотрела:

– Ваше высочество, но разве убийство Александра – не наша конечная цель?