Анна Сандермоен – Секта в доме моей бабушки (страница 25)

Борьба за метод и уголовщина

Я была ребенком, и до меня доходили лишь слухи о нечеловеческой борьбе, которую ведут наши взрослые за тот гениальный метод, с помощью которого мы должны спасти весь мир. Я помню, нас, детей, предупреждали: если какие-то незнакомые люди будут спрашивать, как нам живется, счастливы ли мы, то это точно враги, те, кто хочет погубить нас и наш великий метод. Особенно нас предостерегали насчет съемок на видеокамеру. Мы тогда уже хорошо знали, что это такое: во-первых, сами снимались на телевидении, а во-вторых, у нас был специальный человек, который протоколировал многие наши мероприятия с помощью фото- и видеосъемки. Говорили, что его однажды чуть не убили ударом по голове в московском переулке, когда он нес видеозаписи о наших грандиозных успехах в какую-то серьезную инстанцию, где должны были принять важное решение о внедрении метода на государственном уровне.

Словом, мне было страшно и тревожно, но вера в то, что я причастна к чему-то великому и значительному, сильно меня поддерживала.

6. Переломный момент

Подросток в Черной. Шестой класс

Когда мне исполнилось двенадцать, мы переехали в Смоленскую область. Сначала жили в старом заброшенном пионерлагере «Звездочка», а к учебному году оказались в окрестностях Вязьмы, в маленькой деревеньке, которая называлась Черная. Там мы поселились в одноэтажном бараке рядом с деревенской столовой.

В бараке ни туалета, ни воды. Входы с обеих сторон; длинный коридор, а вдоль него дверки и за ними комнатки. В каждой по несколько кроватей (кое-где двухъярусных), прикроватные тумбочки. Была еще большая комната, которую мы использовали для репетиций, бесед и трапез.

Ближайший и единственный туалет располагался через дорогу, по которой ездили машины. Это был деревенский общественный туалет с дырками, без каких-либо перегородок и даже без света. Зимой темно почти всегда, поэтому поход в туалет был целым ритуалом. Сначала ты бегаешь по комнатам и спрашиваешь: «Кто со мной в туалет?» Так сбивается группка. Мы брали с собой фонарики и, держась за руки, чтобы не потеряться, гуськом добирались до туалета. Помогали друг другу, держали бумажку.

Когда начались сильные морозы, в одной из комнаток барака, где хранился реквизит для наших спектаклей, поставили ведро, чтобы мы не бегали по холоду и в темноте через дорогу. Мы пользовались этим ведром, а потом по очереди выносили его в тот же туалет.

Кто-то периодически шкодничал – гадил прямо в костюмы. Костюмы воняли, а потом засыхали, и когда мы морили вшей в бане, приходилось все это отдирать, замачивая вещи в шайках с теплой водой.

Руки после туалета можно было помыть в соседнем здании, а именно на кухне, где тетя Оля Кармен готовила нам еду (со временем она стала нашей кухаркой). Помыть было можно, но никто этого не делал, не было у нас это принято.

Как водится, периодически мы посещали баню. Баня стояла далеко от деревни, на пригорке, и раз в неделю мы путешествовали туда с грязным бельем под мышкой. Было очень холодно. Наверное, взрослые договаривались, чтобы там никого, кроме нас, не было. Мы мылись, стирались и морили вшей. Сначала женщины, потом мужчины.

Но были и радости! У меня в этом бараке появился питомец. Прямо у изголовья своей кровати я обнаружила маленькую дырочку и как-то увидела, что туда юркнула мышь. Меня это очень обрадовало. Я назвала мышку Девочкой и каждый вечер приносила ей сухарик: вставляла в норку и с удовольствием слушала, как мышка его грызет. Под этот звук я и засыпала.

– На сколько баллов злоба?

– На 3.

– А протест?

– На 0.

– Тревожность есть?

– Нет, я совершенно спокойна.

Лен

Конец лета и осень мы работали на ближайших полях – собирали лен. Технология этого дела впечатлила меня на всю жизнь. Сначала комбайн срезал созревший лен и укладывал его ровными дорожками; лен должен был полежать и подсохнуть, но погода стояла дождливая, поэтому мы ставили его в «домики». Когда стало подмораживать, по утрам его приходилось буквально отдирать от земли. Потом специальным круговым движением сворачиваешь охапку конусом и ставишь так, чтобы «домик» прочно держался на земле. А макушку прихватываешь несколькими стеблями – чтобы не рассыпался. Через некоторое время, кажется, через пару-тройку дней, если лен высох, мы связывали эти конусы в снопы и грузили в машины. Работы было очень много, мы работали и, как всегда, пели.

Кроме того, стояла такая красота! Тогда я впервые поставила мысленный эксперимент с самой собой. Вокруг льняных полей росли сплошные березовые рощи. Лен цветет махонькими голубыми цветочками, стебли у него ярко-желтые, да еще во льне встречаются васильки. Белые стволы, голубые цветочки, желтые стебли, васильки – все это, да еще приправленное закатным солнцем, производило на меня глубочайшее впечатление. Я испытала настоящее эмоциональное потрясение, настолько все было красиво. Просто не могла насмотреться на эти закатные картины! И я решила: чтобы сохранить эту красоту навсегда (ведь тогда еще не было даже цветных фото), надо ее сфотографировать себе в мозг. И стала так делать – специально, осознанно, как будто фотоаппарат встроен внутрь меня. И вы знаете, я все помню! С тех пор стоит мне сказать себе «надо это запомнить», и я все запоминаю. Например, так я «фотографировала» экзаменационные билеты.

Мне 12

Наше существование в коллективе было очень замкнутым. Информация извне поступала только от педагогов и только та, которую они считали нужным до нас донести. Да нам и не было интересно. Я совершенно не сомневалась, что жизнь вне коллектива ужасна, кошмарна и смертоносна. Сама мысль о том, что я могла бы жить в другом мире, с родителями, дома, казалась нелепой и недопустимой. Хотя очень хотелось домашнего уюта. А что значит находиться одной, я тогда уже и не помнила.

Вернемся в деревню Черная. Мне там все очень хорошо запомнилось – то ли потому, что я была уже двенадцатилетней, то ли потому, что жизнь там была очень насыщенная событиями, интересная, тяжелая. Но главное – там произошел перелом в моем понимании всего.

Я перешла в шестой класс. В нашем коллективе был еще один шестиклассник, его звали Максим, и всего нас в классе местной школы набралось восемь человек. У нас была обычная программа, почти все предметы вела одна учительница, Нина Алексеевна Аксенова. Хорошая, добрая женщина. У меня о ней остались приятные воспоминания. Она была из Вязьмы; когда я повзрослела, мне хотелось увидеть ее снова, я писала ей письма, собиралась навестить ее. Но не сложилось.

Английский, который я учила в предыдущие годы, в школе не преподавали, был только немецкий, и на этих уроках я валяла дурака. А на уроках труда и физкультуры мы ухаживали за бычками на местной ферме и за лошадьми на конюшне. Правда, нас с Максимом чаще всего отпускали с этих уроков, зная, что мы и так там работаем.

Столовая

Взрослые из коллектива устроились работать на местную ферму и в столовую, которые постепенно оказались целиком «нашими». То есть кроме нас там никто больше не работал. Как такое возможно, я не знаю, ведь ни у кого из нас не было специальных знаний ни про животных, ни про общепит.

Мы, дети, после школы должны были помогать взрослым. В столовой, где ели жители деревни, рабочие и дальнобойщики, я убирала со столов, подметала, мыла полы и посуду. Все тогда, конечно, мыли руками. Помню огромные кастрюли – в одной из них я могла без труда спрятаться с головой. Зато я впервые в жизни увидела автоматическую картофелечистку. Фантастика! Вспомнить только, сколько часов своего детства я провела за чисткой картошки. «Срезай поменьше! Не ленись!» – вечно понукали взрослые. До сих пор, когда чищу картошку, у меня в ушах звучат их упреки. Вареная картошка и пюре считались у нас праздничными блюдами – не из-за вкуса, а потому, что очень уж много времени требуется, чтобы начистить на такую ораву. То ли дело макароны или каша. А тут картошку отмыл, бросил в комбайн, и он каждую картошенку под гребенку, как Котовского, чистит, и вылетают они все одинакового размера. Нужно только чуток подчистить, где осталась кожура или глазки́, но это уже пустяки, даже в удовольствие.

Теперь, в Швейцарии, идешь в магазин, а там десять видов картошки. И поди разберись, какую покупать. Я-то знала только четыре вида: молодая и старая, мороженая и нет.

Была еще в столовой огромная холодильная комната, где висели коровьи туши. Как-то я убиралась, зашла туда и обомлела, увидев на крюке тушу любимой коровы. Но я не была сентиментальной, просто удивила такая метаморфоза.

Ферма

На ферме я специальной щеткой соскребала присохший к коровьим бокам навоз, потом тряпкой – из одного на всех ведра – подмывала им перед дойкой вымя и надевала доильные аппараты. Таскала комбикорм в ведрах, разливала патоку, а совковой лопатой разгребала навоз, скидывая его в транспортер. Патока и навоз очень тяжелые.

Ферма была в лучших традициях той поры: страшная, темная, холодная, грязная, с морем крыс. Крысы там не бегали, а прогуливались. Заходишь в здание фермы, а они всюду под ногами; под потолком широкие балки, тоже сплошь усеянные крысами. Они на них жили: ты ходишь по ферме, а они там сидят и постоянно наблюдают за тобой. Ребята, дежурившие на ферме по ночам, устраивали соревнования. Сядут в узкий проход, возьмут в руки лопаты и ждут, когда пойдет крыса. Она идет, а ты раз – и лезвием лопаты ее рубишь. Высший пилотаж – рубануть по хвосту. Вот кто больше за смену хвостов нарубит, тот и победитель.