Анна Сандермоен – Секта в доме моей бабушки (страница 17)

С дальнобойщиками складывались похожие ситуации. Подбрасывая нас, они тоже нарушали всяческие правила: людей нельзя перевозить в кузове, а в кабину сажать больше одного или двух человек; детей вообще нельзя возить в кабине. Да и гаишники, которых боялись дальнобойщики, часто против всяких правил нас выручали. В конце концов, все боялись только одного: вышестоящих начальников и проверок. Такова система государства с централизованной властью: никто не хозяин самому себе, все живут и работают в страхе перед власть имущими.

Так что наша тоталитарная секта была лишь малюсеньким пузырьком внутри точно такого же, только огромного.

Нас умудрялись слоить даже в поездах. Завешивали плацкартное купе простынями – и стучали, и слоили.

– На сколько баллов злоба? А протест? Претензии есть?

Случай с «говном» в поезде

Однажды я оказалась в одном купе плацкартного вагона вместе с Главным и еще двумя взрослыми женщинами-педагогами.

Я, помню, чувствовала восторг и огромное любопытство: каков же он в обычной жизни? Как ест и о чем говорит? Обычно я видела его близко только на беседах. Все остальное время его окружали педагоги и фавориты, и у меня не было ощущения, что он обыкновенный человек, с которым можно просто так взять и заговорить о чем-то повседневном или важном для меня.

И вот мы сидим в купе. Всем захотелось есть; достали арбуз, буханку хлеба и банку кабачковой икры. Начали черпать из банки икру, а она закапала с ложки – на стол, на колени, на полки… Выглядело это отвратительно, но педагоги вместе с Главным начали гоготать и говорить, что это говно. Они гоготали; мне кажется, у них случилось что-то вроде истерики – они не могли остановиться и даже начали кидаться икрой специально, чтобы стало еще смешнее. Я была ребенком, но все это меня шокировало: Главный оказался не только не великим человеком, но и мерзким. Видя эту грязь, которую они с такой радостью разводили в купе, где сами и жили, я испытала чувство брезгливости и отвращения.

Но тогда же меня посетило и совсем новое, незнакомое переживание, когда непререкаемый прежде авторитет вдруг исчезает. Я хорошо помню этот момент.

В связи с этим мне вспомнилась еще одна подробность «психотерапии», которой мы постоянно подвергались. На беседах, да и в повседневном общении, Главный (а за ним, как попугаи, и все педагоги) неустанно повторял, что душевнобольные люди едят свое говно. Поскольку мне постоянно внушали, что у меня психические проблемы, для моего детского сознания это означало, что я тоже должна иметь такое пристрастие. Не раз я думала об этом, наблюдала за собой, анализировала свои желания. Но нет, мне не хотелось… как бы абсурдно это ни звучало.

Однако юмор педагогов на этом и строился. И случай в поезде поразил меня еще и тем, что они, получается, потешались над больными людьми, унижали их. Даже меня, ребенка, это тогда сильно резануло.

В такой обстановке действительно никак нельзя признаваться ни в своих слабостях, ни в недостатках. И доверять нельзя никому. Остается одно – быть сверхчеловеком.

Вши – наши друзья

Чтобы никто не догадался, что у нас есть какие-то проблемы и недостатки, что мы обычные люди, нам было запрещено вши называть вшами. Нам велели называть их «нашими друзьями». Нельзя было просто пожаловаться: «У меня опять вши». Вместо этого мы говорили: «У меня опять друзья!» или: «У меня очень много друзей».

Так в 1930-х годах, во время голода, советская власть запрещала врачам ставить диагноз «истощение из-за нехватки пищи». Все боялись расстрелов (даже не ГУЛАГа – в нем и так все жили) и поэтому вместо этого диагноза придумывали всякие вегето-сосудистые дистонии из-за нервных расстройств. Конечно, когда нет ни еды, ни медицинских препаратов, проще всего объяснить проблемы неправильными мыслями больного, спихнуть все на него – пусть сам разбирается со своими нервами.

Это невероятно: как просто заставить людей черное называть белым, а белое – черным! Сначала как-то непривычно, но довольно быстро привыкаешь. А потом и вовсе забываешь, что это вранье.

В общем, нашими друзьями были вши. Пару раз в месяц нас вывозили куда-нибудь морить вшей керосином, и называлось это «поехать к друзьям». Тебя могли спросить, много ли у тебя друзей, а ты должен был бодро ответить: «О да! У меня много друзей!» Вот такой шифр-код. И нам, детям, от этого было весело. Мы воспринимали это как игру.

Когда в школах, где мы учились, случались плановые проверки на наличие вшей, нам велели делать все, чтобы их избежать. Поэтому, если нам удавалось узнать о них заранее, мы просто пропускали этот день. Но сколько нам ни выводили наших «друзей», сколько керосина нам на голову ни выливали, они у нас заводились снова. Хорошо, я тогда была ребенком, и у меня хотя бы не было нательных и лобковых вшей, как у взрослых.

В коллективе нам объясняли, что психосоматикой педикулеза – наличия вшей на теле человека – является тоска по дому. Не случайно же дети приносят вшей из детских лагерей и походов. Вши бывают и в армии.

Потом, уже после коллектива, я встречала и другое истолкование: вши, как и другие паразиты, – это насильно насаждаемые чужие мнения и мысли.

Понятно, что все эти мнения останутся лишь мнениями. Доказать их невозможно, а использовать в качестве инструмента для манипулирования другими людьми очень просто и удобно. И главное, такие объяснения избавляют от необходимости помогать людям, страдающим разными болезнями.

У меня вши из волос не выводились годами, и, конечно, я чувствовала себя из-за этого виноватой. Как смею я тосковать по дому, когда весь мир гибнет от шизофренизации? Как смею я сопротивляться чужим мыслям и идеям?

Да, кстати, и ногти нам никто не стриг; мы либо их обгрызали, либо как-то сами справлялись, если попадались ножницы.

Мечты

Я украдкой позволяла себе крамольные мысли: как, должно быть, хорошо жить дома, где вечерами разливается свет от лампы, а мама что-то готовит; и как хорошо потом сидеть за нормальным столом на нормальном стуле и есть из своей тарелки. Мне очень хотелось яичка. Может быть, котлет. За все свое детство я не помню, чтобы хоть раз ела настоящее мясо – не тушенку, не консервы, не те обрезки, что кидали на грязные прилавки в советских универсамах, и потом они болтались отвратительными жирными кусками в супе, – а такое мясо, которое я впервые попробовала, выйдя из секты, у дедушки дома в Киргизии. (В Швейцарии, где я теперь живу, только такое и бывает.) Вот тогда я поняла: то, что я ела раньше, было не мясо. Да и вся жизнь до этого тоже была не жизнь. Не моя жизнь.

Баня

Как-то я рассказала своей одиннадцатилетней дочери про общественные бани, где я систематически мылась, когда мне было столько же лет, сколько ей. Может, у многих советских людей и были тогда домашние ванные, но у меня – нет. Зимой один раз за пару недель у меня были бани: деревенские, сельские, городские.

А летом я мылась в речках, озерах и каналах, там же стирала свои вещи. Отжимала, сушила. Лет до двенадцати никак не могла научиться хорошо отжимать и очень из-за этого переживала. Сейчас я понимаю, что у меня тогда просто руки были маленькие.

Рассказывая дочери про бани, я специально употребляла тогдашний сленг. Она уже растет не в России, и для нее российский, тем более устаревший, сленг – из области экзотики.

Все бани, в которых я мылась и стиралась, были одинаково мерзкими. Тазик желательно было схватить с ручками (он же – шайка), причем цинковый (он не так быстро нагревается от кипятка, как алюминиевый). Если мне доставался алюминиевый без ручек, я знала, что толком не помоюсь, а лишь размажу по себе грязь. Потому что без ручек таз не поднять и не перенести; и даже набрав только половину, все равно легко обжечься – алюминий ведь нагревается моментально. Так же, кстати, и ложки в столовых. Ты везука, если схватил «нержавейку»! Алюминий – не зэканско вовсе.

Меня учили, что отмыться – значит так оттереть кожу и волосы, чтобы они скрипели. И чтобы катышков не было. А если они есть, значит, это халтура, а не мытье. Так и говорили: отмыться до скрипа! Скрипеть необходимо без катышков. Ну а если тазик без ручек и алюминиевый, ты мыло ни с себя, ни с волос не смоешь. Замучаешься бегать и набирать в него воду… Конечно, душей не было. Были только краны с горячей и холодной водой. Два разных крана. Тот, что с горячей водой, приходилось открывать и закрывать с помощью мочалки, иначе руки обожжешь.

Воду надо уметь разбавлять. Это целая наука. Если по дурости сначала наберешь в таз кипятку, он сразу нагреется так, что перетащить его к холодному крану будет пыткой. А к кранам еще и очереди из голых теток с тазами стояли. Вот и попробуй рассчитать, где какой кран и куда вставать. Поэтому закон такой: сначала набираешь холодной воды почти под край, а потом тянешь таз к крану с кипятком и добавляешь совсем чуток. Хорошо, если кран с кипятком расположен у той же лавки, и таз можно просто передвинуть, не поднимая…

Но самая большая удача – прийти под самый конец, перед закрытием бани! Потому что тогда все мокрые шумные тетки с волосами во все стороны уже расходятся и появляется куча свободных тазиков. Можно их хоть все набрать, рядком выставить и обливаться ковшиком из каждого. Вот это кайф! И никто не возмущается, что ты взял больше одного тазика.