Анна Самохина – Алые птицы (страница 6)

Семён угрожал Полине раскрыть её секреты, если она не заплатит за молчание. Его смерть была выгодна девушке, и вот он мёртв… Если Георгий каким-то образом об этом узнал, то мог ли он убить Семёна, чтобы подставить Полину? Ульяна не слишком хорошо знала его, но предполагала, что Георгий был из тех людей, которые любыми способами добьются желаемого. А зная его нездоровую целеустремлённость, сложить два и два не так уж и сложно. Возможно, он пытался обвести вокруг пальца не только Ульяну и саму Полину, но и Павла, который, кажется, относился к ситуации слишком легко.

– На твоём месте и в твоём положении я бы не стала слишком раздражать Гошу, – протянула Ульяна. – Особенно с учётом того, что Миша об тебя ноги вытирает, и защитить тебя некому.

– Но он же такой классный!

– В мире куча классных мужиков.

– Но мне нравится именно он.

– Тебе нравится каждый второй. Ты только и делаешь, что проматываешь состояние родителей и бегаешь за всеми козлами Птицына. Тебе давно пора вырасти.

Полина обиженно отвернулась, видимо, подбирая слова для колкого ответа. Но Ульяна уже так устала, что ждала его со стойким равнодушием. Она не знала, зачем ходит к Полине так часто, зачем смотрит вместе с ней бессмысленные сериалы, зачем обсуждает очередных её кавалеров. За несколько лет Ульяне сделалось все равно, так почему она продолжала жить так, как раньше, ничего не пытаясь менять?

Тёплое дружеское отношение к Полине давно растаяло, превращаясь то ли в раздражение, то ли в зависть, то ли в беспричинную злость. Ульяну кидало между этими чувствами, но она продолжала молчать и приходить к Полине, как будто ничего не происходило.

– Вот почему ты такая? – с лёгким разочарованием спросила Полина, словно услышав мысли подруги.

– Какая?

– Не знаю, холодная. Никогда такой не была раньше.

– А может, ты не замечала?

Полина перестала улыбаться и приняла более вертикальное положение, повернувшись к подруге лицом. Теперь она не напоминала пьяного подростка, обделённого умом и чувством ответственности.

– Нет, я замечала. Не хотела тебя напрягать, мало ли, может, у тебя проблемы какие. Но ты такая постоянно. В чём дело? Я что-то делаю не так? Я обидела тебя?

– Просто я такая, какая есть.

– В школе ты такой не была.

– Дети обычно вырастают.

– И становятся озлобленными взрослыми, ненавидящими себя и весь этот мир.

Довольно однообразный сериал, к тому же на неинтересную для Ульяны тему, она смотрела исключительно под какое-нибудь унылое бытовое дело. Сейчас он и вовсе наводил тоску. Тем не менее ей почему-то хотелось остаться.

– Я никого не ненавижу. Просто я не слепая.

– Мы все до последнего пытаемся чего-то не замечать. Это не делает нас слепыми, но все же… Глупо говорить, что ты не из таких.

Спорить не хотелось. Не хотелось что-то доказывать и снова ссориться. Ульяна так устала от этого всего, что ей проще было согласиться и промолчать. Именно так она и сделала, ничего не ответив и устроившись перед телевизором поудобнее.

Глава 4. Пугающая тишина

19 августа. День.

Павел высидел два совершенно бессмысленных дня на работе. За это время провели вскрытие трупа, изучили немногочисленные улики и завалили его таким количеством бумаг, что можно было подумать, будто в них пряталось что-то стоящее.

Свидетельские показания, больше напоминающие обычные сплетни; цветы, на которых нашли десятки образцов ДНК; ставшая причиной смерти колото-резаная рана, которую нанесли обычным кухонным ножом. Ничего конкретно не указывало ни на Георгия, ни на другого человека, что, в принципе, Павла не удивило.

Никиту больше всего заинтересовала рана, и он с самого утра отправился во все немногочисленные хозяйственные магазины, надеясь выяснить, не покупал ли у них кто-нибудь нож. Насчёт этого Павел слегка переживал. Хотя Георгий уверял, что убил Семёна его же ножом, ситуация всё равно была опасной. Это оружие сутки вымачивалось в концентрированном растворе хлорной извести, поэтому все следы крови с него исчезли, после чего Георгий выбросил оружие в Птицу².

Солнце клонилось к закату; Павел решил закончить рабочий день, хотя оставалась ещё пара часов, и вышел на улицу. Погода была хорошей: знойные дни медленно уходящего лета закончились не так давно, и теперь над городом по вечерам висела лёгкая дымка надвигающейся осени, которая заставляет кутаться в тонкую куртку. Павлу нравилась середина августа, но ещё больше он любил сентябрь. И хотя подобное было ему не по возрасту, он частенько наступал в большие кучи сухих опавших листьев и слушал, как они хрустят.

Павел давно хотел бросить курить и даже снизил дневную норму сигарет. Но невроз давал о себе знать, и он вытащил предпоследнюю сигарету из пачки. Твердо решив, что больше не купит ни одной, он достал из кармана зажигалку и закурил. Запах дыма ему уже не нравился.

Завтра должны состояться похороны Семёна, и Павел планировал пойти туда, лишь бы прогулять хотя бы половину рабочего дня.

Снова и снова прокручивая в голове картину вчерашнего утра, Павел начинал понимать, что изображённая и словно замершая во времени сцена с трупом была обставлена подобным образом не просто так. Каждая деталь несла свой смысл, только какой? Его все ещё смущал молитвенный жест. Павел чувствовал нутром, но не мог облечь в слова значение этого контраста. Кто-то, кто это сделал, потрясающе прозорлив и талантлив, только талант у него странный. Может, человек искусства?

Осознание впилось в мозг. Был в Птицыне один человек – художник, о котором не знали разве только младенцы. Мог ли он устроить всё это представление? Да и нужно ли оно ему? Решив не забивать голову лишними вопросами, Павел спустился с крыльца полицейского участка. Дом художника находился в десяти минутах езды, и следователь не собирался терять время.

Направив машину в нужную сторону, Павел вскоре припарковался возле одноэтажного дома, облицованного тёмно-серым кирпичом. Он постучал в дверь, и вскоре её открыл хозяин – весьма помятый и заспанный, в измазанной разноцветной краской одежде.

– Доброе утро, – пробормотал художник Михаил.

– Уже вечер.

– О… Понятно. Чем обязан?

– Хотел побеседовать с вами, – видя, что Михаил открыл рот, наверняка чтобы опровергнуть своё участие в убийстве, Павел поспешил перебить его. – Как с человеком знающим. Видите ли, я не слишком сведущ в символизме.

– Вы о крыльях?

– Не только. Меня больше волнует молитвенный жест.

Михаил открыл дверь шире и пропустил Павла в дом. Видимо, после осознания, что его никто не подозревает, художник расслабился. Но Павел решил расширить круг подозрений и предположил, что любителя символизма можно искать ещё и в близком окружении Михаила – среди тех, кто мог бы услышать размышления художника и воплотить их в жизнь.

Тот был лет на пятнадцать младше Семёна, но не слишком тесно с ним общался. Как они познакомились и каким образом поддерживали общение, никто не знал. Семёна было сложно назвать поклонником искусства, а Михаила – любителем криминала. Но Павел был почти уверен в том, что эти двое часто общались. Он отметил для себя, что после возвращения в участок нужно внимательнее прочитать личное дело Михаила. Жизнь Семёна уже вычитали до дыр, однако тех, с кем он поддерживал общение, изучали не столь подробно, хотя Павел считал, что ответ кроется именно там.

Тем временем Михаил вернулся на кухню к недопитой чашке кофе.

– Молитвенный жест… Аналогий множество. Но в данном контексте у меня не так много вариантов.

– Например?

– Убийца указывал на что-то общее и объёмное, если судить по крыльям. Посмотрите, какой размах! Может, он указывал не на конкретно этого убитого, а на что-то более масштабное?

– Но ведь этот кто-то не мог убить его именно за этим?

– Кто знает?

Михаил с чашкой в руке стремительно покинул комнату. Он свернул в следующую по коридору дверь и остановился сразу за порогом.

Помещение было полупустым, с двумя большими окнами на соседних стенах. В углу между ними стояло кресло, по диагонали от него – мольберт с незаконченной картиной.

На ней была изображена кроваво-красная птица, чьи перья на концах будто плавились, стекая по её телу алыми ручейками. Те растворялись в воде грязной лужи, в которой, безжизненно раскинув крылья, лежала птица. В правой лапе она сжимала золотую монету – Павел склонил голову к плечу, заинтересованно рассматривая её. Первая из двух золотых и блестящих вещей на картине.

Вторая – царственный скипетр, который насквозь протыкал грудь птицы.

– Грязь, кровь, мёртвая птица, – Павел отошёл на несколько шагов. – Золото и скипетр. На заказ?

– О, что вы. Вдохновение. Не спал со вчерашнего утра. И не ел. Только пишу. Давно такого не испытывал. Как много слов хочется сказать, но говорить нечего…

– И все же вы не ответили на вопрос о молитвенном жесте.

– А что о нём говорить?

Павел повернулся к художнику. Ответ давно был на поверхности, и настало время признать его очевидным.

– Вы нарисовали бессилие смерти несмотря на все деньги. Символ власти стал орудием убийства, показывающим, что есть вещи, на которые не могут влиять даже сильнейшие. Грязь, кровь и золото. Как молящийся Семён – несочетаемые вещи. Антонимы в то же время закономерности. Вот, что имел в виду убийца.

Что-то масштабное и объёмное. Что-то, касающееся каждого. Почему-то в эту минуту истекающей кровью птицей Павлу стал казаться город, погрязший в противоречии и пороке.