Анна Руднина – Темная страсть (страница 2)

– Эту, – сказал он коротко. – С русой косой.

Отец Маши, узнав, лишь побелел лицом. Мать заголосила было, но осеклась и зашептала дочери:

– Не перечь. Он за тебя цену дал. Может, обойдётся.

Маша молчала. Помнила тот взгляд и понимала: не обойдётся.

Первая ночь стала посвящением в ад.

Она лежала, утопая в душном пуху перин, и молилась, чтобы муж оказался пьян и уснул. Но тот вошёл трезвый, загородил собой дверной проём. В свете лучины его лицо казалось маской из морёного дуба.

Еремей сел на край постели. Его рука легла ей на горло, но не сжала, а просто обозначила власть.

– Кричать будешь?

Она мотнула головой.

– Умница.

Он рванул ее рубаху.

Маша ахнула, прикрываясь, но муж перехватил запястья, завёл над головой. Огладил её тело хозяйски, как оглаживают купленную на ярмарке скотину.

– Хороша.

Он вошёл в неё сразу, без подготовки. Маша коротко закричала, но его ладонь легла ей на рот, запечатывая крик.

Он двигался тяжело, размеренно, глядя в глаза.

Маша плакала беззвучно.

– Привыкнешь, – сказал Еремей после. – Завтра чтоб встала до свету. Печь растопишь, тесто замесишь. Мать покажет.

Он ушёл, оставив её одну.

Утром она не смогла встать. Свекровь вошла, отдёрнула одеяло, увидела простыню и поджала губы.

– Ничего, – сказала она. – Вставай, кобыла. Он ждать не любит.

Маша встала, шатаясь. Каждое движение отдавалось болью.

Свекровь глянула с порога:

– Чего выешься? Мать твоя выла, бабка выла. Привыкли.

Это был закон – привыкать.

Муж бил её. Бил расчётливо, с выдумкой. Он умел причинять боль, не оставляя видимых следов.

В первый раз он избил её, когда пересолила похлёбку. Еремей отодвинул миску, встал и поманил пальцем.

Она пошла за ним во двор, дрожа на морозе в одной рубахе. Он развернул её лицом к поленнице и выпорол вожжами.

Маша кричала, срывая голос, вцепляясь пальцами в мёрзлые поленья. На шестом ударе замолчала, только вздрагивала всем телом. На десятом – потеряла сознание.

Очнулась на печи. Свекровь втирала ей в спину вонючую мазь.

– Сама виновата. Не перечь ему. Он отходчивый, но рука тяжёлая.

Спина горела, сидеть Маша не могла неделю. А когда смогла, сама подошла к нему, опустилась на колени и попросила прощения. За что, она не знала. Просто поняла: если не попросит, будет хуже.

Муж сжал её подбородок.

– Умнеешь. Хорошо.

И в эту ночь он снова взял её. Но после, когда она лежала, уткнувшись в подушку, вдруг провёл ладонью по израненной спине.

– Терпи. Ты крепкая. Я знал, кого брал.

Маша ощутила странную, тёмную благодарность. Он сломал её волю – но оставил жизнь.

И она начала привыкать – ловить моменты, когда его взгляд мрачнел, предугадывать желания, как собака учится предугадывать пинки и подачки.

Страшнее побоев оказался голод. Машу выгоняли из-за стола. За то, что взяла лишнюю ложку щей, свекровь ударила её по пальцам.

– Молодухам добавки не положено. Сперва мужу, свёкру, мне. А тебе – что останется.

Маша стояла у печи, глотая слюну, пока домашние хлебали горячее. Перед глазами плыли круги. Иногда свекровь бросала ей корку, иногда – нет.

Через месяц Маша начала видеть еду во сне. Через два поняла, что готова на всё за пару ложек варева.

Однажды вечером, когда свекровь вновь выгнала невестку из-за стола, Еремей подвинул Маше свою миску.

— Ешь.

Свекровь ахнула. Сын глянул – старуха осеклась.

Маша ела жадно, чувствуя, как горячие щи обжигают горло. А когда подняла глаза, муж смотрел на неё с тем же выражением, что и в первую ночь.

Однажды ее избили за чужой взгляд. Молодой парень задержался у колодца, глядя, как Маша набирает воду. Она заметила, но не отвернулась.

Еремей заметил тоже. Вечером позвал в сарай, взял вожжи.

– За что? – спросила она.

– За то, что позволила смотреть. Ты моя.

Он бил долго, с расстановкой, и каждый удар сопровождал словом:

— Моя. Моя. Моя.

Потом уложил ее, полумертвую, на сено. Маша ждала, что он уйдёт, но муж навис над ней. Его глаза были тёмны, как омут.

– Запомнила?

И поцеловал. Грубый, властный, с привкусом крови – первый настоящий поцелуй за всё время.

Избитая до полусмерти она вдруг ответила. Не из любви, а из животного инстинкта, требовавшего покориться сильному. Тело выгнулось мужу навстречу, он усмехнулся:

– Вот так. Ты моя. До конца.

С того дня Маши больше не было.

Была Марья.

В конце февраля Еремей засобирался в город. Марья подавала тулуп и поняла: не хочет, чтобы муж уезжал. Теперь, когда «опасность» покидала, она чувствовала себя... голой.

Еремей заметил её взгляд, взял за затылок, притянул.

– Жди. Вернусь – проверю.

– Что?

– Не смотрела ли на кого. Узнаю – убью.

Марья знала: не шутит. От этой мысли стало спокойно.

Он ушёл.