Анна Рудианова – 12-й Псалом сестры Литиции (страница 9)
Суровые времена требуют суровых решений.
Извини, Курочка Ряба.
И я с диким криком кидаюсь в бой. Клубничка, чуя скорое ощипывание, укудахтывает под койку. Три какашки подтверждают, что меня считают врагом номер один. И становится понятно, почему мы занимаемся в моей клетушке. Из-под кровати нет путей отступления. Курицу вытягиваю за шею. Она бьет крыльями и изворачивается, как змея.
Быстро вырываю клок перьев из зада и наобум вгоняю иглу, любезно поданную учительницей.
– Будет Клубничка на обед прихожанам, – Аврора сдувает пух с носа.
На следующий день мне притащат Смородинку. Потом превратят мое тело в новогоднюю елку и снова переключатся на кур. И так – по кругу. Иногда я буду пытаться мстить. Но, как правило, безрезультатно.
Занятия пока проходят в моей комнате. Но мне уже пригрозили показать больницу. А там хозяйничает Аврора.
Лукреция настаивает, что директриса монастыря – лучший лекарь на районе. Но мне кажется, что в ее род затесались мастера Вуду. Чернокожие и злобные. Когда она втыкает в людей иголки, вид у бабушки становится кровожадный и пугающий. Пациенты ее боятся. Я это знаю. Потому что сам её боюсь.
После акупунктуры меня опять волокут на службу. В этот раз на самую главную за день. С веселыми песнями и плясками около алтаря. Тут можно поспать, если никто не спалит.
Далее начинается сплошная трудотерапия. От принудительной уборки, до прополки грядок на заднем дворе монастыря. Они морковку и кабачки рядом с кладбищем выращивают. И удобно, и ходить недалеко и удобряют сразу. Органикой.
Я как увидел, тут же зарёкся овощи есть.
А я мужчина, а не бесплатный чернокожий раб.
Поэтому от трудотерапии я, обычно, утекаю в тренажерный зал. Подышать. Выпустить пар и утолить желание убивать. Зубрю и повторяю псалмы на латинском, нарезая круги по залу. Лукреция переводит мне тексты и объясняет содержание. Веселым это занятие назвать сложно. В сочетании с движениями, запоминать молитвы очень легко. Это напоминает плохой русский рэп. Под стук сердца и мысленный ритм тексты укладываются в мозг плавно и удобно. Будто я всю жизнь их знал.
Далее идет обед и послеобеденный сон. Моя любимая часть советского пансионатного отдыха. Иногда Лукреция остается со мной и долго обнимает. Это в не дни, когда я симулирую упадок настроения и депрессию.
Затем мы опять молимся, и я закрываюсь в келье. Учить, учить, учить. С перерывами на побеситься и выбить в стене пару камней. А Лукреция идет шить одежду, готовить, убираться и, что там еще делают благочестивые монашки.
А в шесть часов вечера (примерно так, потому что вместо часов тут осьминог с сотней колоколов в колокольне) все ложатся спать.
В шесть, мать вашу, часов.
Да в песочнице дети позже гуляют!
Там, правда, еще две службы ночью. Мне Лукреция рассказывала. Сам я туда ни ногой. Еще от прошлого потрясения не оправился, чтобы новые получать. Что там за вечеринки после полуночи я примерно представляю. Капюшоны, свечи, жертвоприношения…
Но нет стриптиза и алкоголя, и делать там явно нечего.
Стоит сказать, что несмотря на приближающееся освобождение, никто не торопился знакомить меня с внешним миром. Будто, побрившись налысо, девочки полностью теряли интерес к тому, что происходит за стенами монастыря.
А еще я теперь умею надевать чулки.
Короче, размах моего падения по-вселенски велик и космически непредсказуем.
И я не планирую останавливаться.
8. Здравствуй, косолапый
Не знаю даже, что хуже: носить постоянно одну и ту одежду в несколько слоев? Потеть в четырех стенах монастыря? Питаться ночью втайне от милашки Лукреции? Или понимать, что постепенно смиряюсь с реальностью? Начинаю считать то, что меня окружает правдой?
Секс, как лучшее средство расслабиться тут недоступен. Девочки поголовно стойкие, как Сталинград. Да мы Германии на кубке Европы меньше сопротивлялись, чем они – моим объятиям!
Сигарами больше не подкупают, поэтому медитация оказывается единственным доступным средством расслабиться.
Остается – дышать.
Но просто лежать на матах с закрытыми глазами нельзя. Надо обязательно в позу раком встать. Так, видите ли, чакра лучше раскрывается. Не знаю насчет чакры, но весь арсенал Могучего Матерного раскрывается превосходно. Коленные чашечки я переломал ещё, будучи мужиком. А болят они сейчас очень реально и по-настоящему!
Беру с собой книгу с экзаменационным заданием и зубрю прямо в тренажёрке, чуть ли не на голове, чем вызываю у девочек постоянный легкий шок. Что? Со священным писанием да на матах?! Идите дорогие мои. Мне подышать надо.
Рядом постоянно отирается Лукреция. Сестрёнка рьяно следит за моими передвижениями и успехами. Не иначе ей сильно попало за неудачные попытки моего суицида. Она даже приноровилась читать псалмы вслух, пока заставляет мои конечности виться в особо заковыристых позах. Попутно она корректирует мое произношение.
Я все чаще ловлю себя на мысли о счастливой старости с этой конкретной девушкой. Лукреция очень добра и наивна, совсем не в моем вкусе и повернута на Боге. Но ее постоянная всепрощающая улыбка снится мне каждую ночь. Нежные объятья превращаются в пылкие поцелуи, и несоответствие стандартам отходит на второй план. Даже убогая черная одежда с воротником стойкой кажется невероятно сексуальной. Там такой простор для фантазии, что остановиться невозможно.
В Лукреции нет куриного преклонения передо мной, она не кажется дурой, набитой инстаграмом и походами по торговым центрам. Она тоже глупенькая, но ее наивность прекрасна и чиста. Мне безумно хочется окунуть ее в земные страсти, обнажить желания, пробудить чувственность, но в тоже время страшно запачкать и сломать её невинную душу.
Это, наверное, второй раз, когда я западаю на женщину не из-за ее внешности, а из-за отношения к моей персоне. Первой была моя первая жена. Но там я был молод, а тут…
А тут я немного баба.
– Дышите, сестра Литиция! – приговаривает Лукреция и в узел меня завязывает. – Глубоко и не грудью! А животом.
Слава ЖОЗ, пузо у меня преотменное. Самое то, чтобы им дышать. Можно не только дышать, еще давить и подавлять.
– Можно я как Жозефина посижу? Чуть-чуть?
Теперь поза лотоса казалась самой простой из испробованных. А Жозефина – невероятной умницей, терпеть такие издевательства.
Как ты меня распутывать собралась, красавица?! Я же на Колобка похож в таком состоянии!
– Вы отправляетесь во внешний мир. Необходимо подготовиться! – Лукреция давит на спину с удвоенной силой. И громко дышит в ухо. Почти эротично. Почти как физрук на экзамене по шпагату в средней школе. – Расслабьте суставы.
– Ты б мне лучше рассказала, кто там у вас правит. Королева?
– Я не сильно интересуюсь мирскими проблемами.
– Ну, конечно, королева в правительстве – та еще проблема.
– Будьте осторожней, за такие слова вас в Тауэр могут посадить.
– Да всем ты интересуешься! Что скрываете?!
Вместо ответа Лукреция выворачивает мне руки бабочкой, перекрещивает сзади и фиксирует локтем. Хватит, госпожа, я признаю свои ошибки!
– У вас есть силы разговаривать?
Я уже готов ей ответить и не один раз, но рот как раз заворачивает под коленку.
А там: «Фууууу. Помывочный день только послезавтра!»
Он в монастыре раз в неделю. В Чистый Четверг. А все остальные дни у них грязные. Но, что намного хуже, по четвергам в монастырь приходят бедняки, и монашки моют им ноги. Можно подумать у нищебродов только пятки пачкаются, а остальное белое и пушистое.
Я воспринимаю это еженедельное омовение, как нашествие зомби и прячусь в келье, прикрываясь подготовкой к тестированию. Все равно мне со всеми вместе мыться не разрешают. Эти дни даже страшнее тренировок с бабушкой Авророй. А она та еще затейница.
Преподобный Богомол Константин являет свой лик в монастыре два раза в неделю. Проверяет мое наличие в застенках, читает пару проповедей, отпускает грехи сразу всем девочкам и укатывает в закат. Ведет он себя при этом, как воскресший миссия, соблаговоливший лобовое стекло на машине помыть. Вроде и не по статусу, а чаевые получить хочется.
Бесит он всех знатно.
После того, как меня в очередной раз ловят за поеданием колбасы, мне выпадает честь погулять с ним во дворе.
И знаете, что? Он мне два часа вещает, как важно держать себя в строгости и благочестии. И какой кайф жить в монастыре Святого Павла и помогать ближним. О да! Сплю и вижу, как встречаю здесь достойную старость. Старость достойную соболезнований.
– Сам-то чего выкатился из ворот? – мне так надоедает его чревовещание, что руки чешутся повозить Святошу по траве.
– Что?
– Почему дома не сидится?
– Моя помощь людям неоценима в борьбе за души послушников, – провозглашает Святоша с пафосным лицом. Какой же он сноб!
– А я просто откинуться хочу. На волю, – скребу за ухом. Для этого надо пальцами пролезть под головной убор. Вейл растягивается и залезает мне на левый глаз. Голова отчаянно зудит. Сразу тысяча блох шаркает лапками по макушке. А тут еще Богомол со своими радостями жизни.