Анна Рожкова – Шалость: сборник рассказов о любви (страница 32)
Проснулась я оттого, что вода в ванной остыла. Три часа ночи. Перебралась в ледяную постель и долго не могла согреться. Зато потом спала сном младенца, не мучалась, как обычно, кошмарами, не маялась от бессонницы, не боролась с внутренними демонами. В общем, Марии я поверила. Безоговорочно. Утром достала из тайника последние запасы, приложила его бережно хранимый платок. Все, готово.
Время шло, месяц, два. Ничего не происходило. Вернее, происходило. Все то же самое. Днем – репетиции, вечером – стриптиз. Он – по-прежнему отстраненно-вежлив, улыбчив. А по сути – просто равнодушен. Но мне почему-то стало легче. Не душила злоба, не накатывала волнами ярость. Уже за это стоило расстаться с деньгами. Не такая уж большая сумма за душевный покой. Но ожидание змеей заползло внутрь, свернулось кольцами, затаилось, как кобра перед прыжком. Что-то зрело в воздухе. И… как гром среди ясного неба. Она умерла, умерла вместе с не родившимся младенцем. Он выбежал в коридор, сжимая в руке телефон:
– Алло, алло…
Минута, две, десять, его все нет. Никогда не видела человека в таком состоянии. Сидит на полу, голова запрокинута. Как будто из человека вынули стержень, словно лишили хребта. Ссутулился, постарел на глазах. Что я почувствовала? Радость, радость, слегка припорошенную чувством вины. О, Господи. Хотя… имею ли я право поминать Господа? Наверное, нет. Плевать. Главное – он теперь мой, я буду рядом, сочувствующая, понимающая, сострадающая. Я стану его тенью, его вторым я, его рабыней, служанкой, жилеткой, да кем угодно.
***
С трудом взбираюсь на пятый этаж. Пакеты оттягивают руки, больно врезавшись в плоть. Открываю ключом дверь, со вздохом облегчения скидываю каблуки, опускаю покупки. На одном лопнула ручка, на пол брызнули банки, хлеб, пакеты молока.
– Вот черт.
Из комнаты, шаркая, выходит муж. Остекленевший взгляд, заискивающая улыбка.
– Опять пил? – спрашиваю устало.
Он наклоняется, неловкими, суетливыми движениями пытается собрать продукты.
– Уйди, я сама, – опускаюсь на колени, отпихиваю его рукой. – Как Коля?
Он пожимает плечами.
Заглядываю в комнату. Сын сидит на полу, рисует. Хотя рисунками это назвать сложно. Каляки-маляки.
– Коленька, – осторожно зову я. Ноль внимания.
Когда же это началось? Когда жизнь рухнула в пропасть? Или она медленно катилась под уклон, просто я не замечала? Слишком все было хорошо, слишком покойно. Мы поженились. Нет слов, чтобы описать мое состояние. Это была эйфория, радость на грани безумия, восторг, близкий к помешательству. Квартира – своя, не съемная. Муж – свой, не чужой. Я долго не могла поверить, просыпалась ночами в поту и искала в темноте его руку. Порой просыпался он, выкрикивая ее имя, и я протягивала в темноте свою ладонь. Мы, как два утопающих, хватались друг за друга, чтобы не ухнуть в пучину, не сгинуть в бездне безумия. Это было счастье, до слез, до головокружения. Потом муж заговорил о детях.
– Хорошо бы у нас был маленький.
Сначала изредка, потом все чаще. Но ничего не выходило. Год, два, три. Муж мрачнел, замыкался в себе, чаще ходил на кладбище. Я бесилась. После секса часами лежала с задранными ногами, сдала все возможные анализы, ходила к целителям. Марию, я, конечно же, не нашла. Сгинула где-то на просторах нашей необъятной родины.
– Это нас Бог наказывает, – твердил муж. – Раз не дает нам детей.
– Что значит, не дает? Надо сделать так, чтобы дал.
Он на меня смотрел как-то странно, отстраненно. Через три года бесплотных попыток я решилась на ЭКО. Не могу передать словами, через какие круги ада мы прошли. Жизнь превратилась в ожидание, ожидание сменялось надеждой, надежда – отчаянием. И все с начала. Анализы, таблетки, врачи, клиника… Муж умолял:
– Раз не получается, давай не будем.
Но я твердо решила, что свого добьюсь. Вторая попытка и снова – выкидыш. Муж – сам не свой. Просил прекратить мучить его и себя. Я уговорила попробовать в третий раз, последний. Не выходила из дома, боялась идти в туалет, замирала от страха, если хотелось чихнуть, обливалась потом при одной мысли, что могу заболеть. Но наши надежды увенчались успехом. Через девять месяцев родился сын. Муж расцвел, баловал меня, не спускал с рук младенца. Я смогла, смогла, я сделала это. Как я была собой горда, как упивалась своей силой. Глядя на счастливое лицо мужа, воркующего над сыном, я ни минуты не жалела о том, через что нам прошлось пройти. Я бы не колеблясь проделала весь путь снова. Да ради его улыбки я готова была босиком пройти по углям, отдать руку на отсечение, пожертвовать жизнью. А тут… такая малость. Коленька рос здоровеньким, подвижным младенцем. Муж в нем души не чаял. Годик, два, три… Коля все еще не заговорил. Ничего страшного, сейчас дети поздно начинают говорить. Вот уже три с половиной, четыре. И диагноз врачей, как приговор – аутизм. Коленька никогда не сможет стать полноценной личностью. Муж сломался, начал выпивать, все чаще бывать на кладбище. С работы его выгнали, пришлось тянуть лямку мне. Устроилась секретаршей, днем – работа, вечером – занятия с сыном. Не могу смотреть, как муж все глубже увязает в трясине отчаяния. Но мне уже не под силу его вытащить, слишком глубоко затянуло. От бессилия хочется выть, бить кулаками стены, рвать зубами подушку. Я словно вернулась на десять лет назад. Все чаще вспоминаются слова Марии, ее немигающий взгляд и жестокие слова:
– За все в жизни приходится платить.
Шалость
В камине уютно потрескивали поленья. В подсвечниках оплывали свечи. За окном стонал ветер. В окно заглядывала ущербная луна. Я отложила вязание. Посмотрела поверх очков на внучку. Девочка сосредоточенно тасовала колоду. Раскладывала карты. По моим подсчетам, в десятый раз. Пасьянс упорно не желал сходиться. Внучка не сдавалась.
– На кого гадаешь? – с улыбкой спросила я.
Она зарделась, отвела глаза. Значит, мое замечание попало в точку. Какой-то юный шалопай пленил девичье сердце.
– Ни на кого, – внучка отложила карты, вздохнула, мечтательно посмотрела на огонь. «Томится» – догадалась я.
– Бабушка, а ты кого-нибудь любила? Кроме дедушки, – тут же поправилась она.
– Любила? Не знаю. Любовь – слишком громкое слово. Но влюблялась, это уж точно.
Глаза юной озорницы заблестели, щеки порозовели.
– Расскажи, расскажи, ну, пожалуйста.
– Ну, хорошо. Только обещай сидеть тихо и не перебивать, – я погрозила внучке пальцем.
– Обещаю, бабушка, обещаю, – она радостно захлопала в ладоши.
– Я была не намного старше, чем ты сейчас…
***
«Ярмарка ослепляла буйством красок, оглушала шумом и многоголосьем. Мы миновали хозяина шапито, громко зазывавшего публику на «невиданное представление». Прошли мимо палатки чревовещателя, сулившего «поведать будущее». Протиснулись сквозь очередь на чертово колесо. Толпа недовольно зашумела, и я потеряла державшую меня руку.
– Папа, папа, – я обеспокоено оглядывалась по сторонам, встала на цыпочки, пытаясь разглядеть седую курчавую голову отца. Куда мне, с моим-то ростом.
– Дьявольское отродье, – злобно прошипел кто-то в очереди.
Я пропустила оскорбление мимо ушей. Привыкла за семнадцать лет.
– Я здесь, дочка, – большая теплая ладонь накрыла мою руку.
– Ну, наконец-то.
Мы шли дальше, оставив позади палатку со сладостями, взятую в кольцо детишками. Один карапуз смотрел на нас, распахнув голубые глаза и приоткрыв рот. Леденец на палочке был забыт. Когда мы подошли ближе, я легко потрепала его по пухлой щечке. Малыш заливисто рассмеялся.
– Пошла прочь, – шикнула мамаша, дернув ребенка за руку. Малыш заревел. Удаляясь, я слышала, как женщина распекает сына, рассказывая, что такие, как мы, воруют детей. Какая глупость. Отец ободряюще сжал ладонь. Я улыбнулась в ответ.
Ярмарка осталась позади, послышалось лошадиное ржанье, стук копыт, запахло навозом. Вот и он. Мы остановились, как по команде. У меня перехватило дыхание. Красавец! Черный круп лоснился на солнце, нервные ноздри втягивали воздух. Он был в загоне один. Не щипал мирно траву, как другие лошади, а нервно перебирал тонкими ногами, затравленно озираясь по сторонам: «Как бы сбежать». Я повернула голову. Глаза отца заблестели. Как хорошо я знала этот взгляд.
– Папа, нет. Ты слышишь? – Я дернула его за рукав.
– А? Что? – Он словно очнулся от глубокого сна.
– Оставь эту идею, папа.
– Ты о чем, дочка?
«Кого ты пытаешься обмануть, отец. Я слишком хорошо тебя знаю».
Подъехала группа людей. С большого каурого жеребца спешился всадник, подошел к остальным, что-то коротко произнес. Легко перемахнул через ограждение. Я ахнула. Жеребец занервничал, фыркнул. Мужчина медленно приблизился, протянул кусочек сахара на раскрытой ладони, что-то нашептывая, чтобы успокоить животное. Жеребец взял губами лакомство, но смотрел настороженно, готовый в любой момент убежать. Хоть я и следила, не мигая, но упустила момент, когда мужчина взлетел на спину животного. Тот заржал, встал на дыбы. Всадник удержался. Жеребец носился по загону, как бешеный, подбрасывал зад, норовя сбросить наездника. Это было захватывающее зрелище. Поединок человека и животного. Человек победил. Жеребец покорился. Всадник спешился, протянул коню кусочек сахара. Пара смотрелась гармонично. Вороной жеребец и высокий мужчина, одетый в черное. Они были созданы друг для друга.