Анна Романова – Лучший морг в моей жизни (страница 2)

– Что «то»? – переспрашиваю его.

– Чикнула его, чего там накопала? – бесстрашно спрашивает Семен Петрович.

Все, пора заканчивать мне с этими курсами женственности и заодно пора кончать этого дурилу. В мозгу вспыхивает красный свет, внутри чувствую накат ярости. Той, моей любимой, всепоглощающей злости.

Я скручиваю в тугой пучок свои богиньские локоны, снимаю кольца и браслеты, закрываю медленно историю болезни, так же медленно поворачиваюсь к нему всем корпусом, смотрю в его косые глаза не отрываюсь некоторое время. Все, я готова сожрать его вместе с ботинками.

К черту женственность, нужно срочно достать все виртуальные мужские причиндалы, которых меня физически недодала природа.

Я открыла рот и без промедления отметелила коллегу по всем пунктам, с соблюдением правил ритма и композиции медицинского ора.

По его лицу стало видно – до него дошло, он даже обрадовался, как будто встретил старого приятеля. Его левый глаз встал на место, он прикрыл рот и тихо ответил: «Ну так бы сразу и сказала, а то ничего понять не можем сегодня, че требуется. И начмед еще говорит, что ты заболела, что-то с речью у тебя».

– С речью у меня все в порядке, как видите, как и с разумением, – в ответ я строго и громко. – А вы там же, в тех же окопах и держите крепко свои позиции в не обучаемости.

– Да мы обучаемые, не ругайся так Арифовна! Просто сегодня тебя никто не понял, и поэтому порешали по-своему. Признаюсь, брат – я не прав. Ты мне еще раз хорошенько объясни, как это пишется. – подскочил довольный травматолог к моему столу и схватил историю болезни. – Щас, мигом все подправлю.

Два часа женственности мне дались очень тяжело и даже подскочило давление. Как в той пословице: «Не жили богато, ну и нечего начинать».

В коридоре промелькнула фигура Лены, слышу, как она говорит Оле: «Все там нормально, слышишь – распекает. В себя пришла наконец-то, не волнуйся, сейчас работать будем!»

Лиса на шее

Моя коллега Марина Анатольевна всегда слыла человеком решительным и без комплексов. В ней ладно сочетаются комсомольские порядки, вероисповедание сразу в двух конфессиях – католической и православной, бытовая магия, чертики женского авантюризма и привлекательности.

Сегодня ее внутренний калейдоскоп был мне продемонстрирован в самых ярких красках.

По негласному моему распоряжению я всегда отпускаю сотрудниц пораньше, иногда на час, который так же негласно мы прозвали «женским часом». Именно в этот выделенный час после ударно выполненного и перевыполненного плана они могут заняться своими бытовыми делами, сил на которые уже не было бы, если бы они ушли с работы вовремя.

Так и в этот раз я произнесла традиционную фразу: «Марина Анатольевна, идите домой!» Я всегда ее произношу громко, как призыв к действию, только горна не хватает протрубить.

Марина Анатольевна тут же подыгрывает: «Да что вы, неужели? Домой?» – и специально делает интонационный акцент, увеличивая эффект от ее удивления.

– Да, Марина Анатольевна, именно сегодня вы идите домой пораньше. Вас отчизна вознаграждает «женским часом» за самоотверженный труд и вклад в здравоохранение Надымского района. Сегодня вы были самым главным поисковиком микобактерий туберкулеза и трихомонад. Благодаря вашему опыту и выверенным действиям мы смогли обнаружить этих неприятелей и сейчас вся их враждебная деятельность будет пресечена! – с напускным пафосом, еле сдерживая улыбку кричу я ей в соседний кабинет.

Далее привычное шуршание в сумке, движение кресла, слышу – спешно одевается. В такую минуту никто времени не теряет: халат на плечики, туфли в шкаф, сапоги, шуба, шапка, перчатки – и вперед!

Я снова бросаю взгляд в проем двери, знаю, что там уже стоит она, чтобы тепло попрощаться.

– Ну что ж, Анна Арифовна, если вы меня отпускаете, тогда я пошла.

Но тут ответить у меня ничего не получается, так как я онемела от ее нового образа. Я привыкла к ее красивому черному пальто из редкой аргентинской шерсти, даже к шляпке, но то, что я увидела на ее шее, повергло меня в полное изумление – чучело лисы.

Мне стало не по себе: натуральное чучело с мордой, пустыми глазницами, с оскаленной пастью и растопыренными лапами. У Марины Анатольевны при этом победоносный вид жены викинга.

Немного про это чучело, вернее, про шкуру. Было у нас с Мариной Анатольевной увлечение: часто совершали поездки в заброшенный поселок Старый Надым. Люди уехали, бросили дома и квартиры с ненужными вещами советского быта. Там же оставили и дворовых собак. Мы варили им кашу и ездили кормить по выходным. И в одну из таких поездок в заброшенном гараже мы увидели эту лисицу, висящую рядом с тулупами и валенками. Видимо, хозяину дали квартиру в городе, где валенки и меха неактуальны, вот и бросил он свои лесные трофеи.

Шкуру рачительная Марина Анатольевна аккуратно сняла с крюка, оценила качество выделки меха и посчитала верхом расточительной бесхозяйственности бросить ее гнить в этом гараже. Мы долго обсуждали куда можно применить находку, перебирая множество вариантов от пошива варежек до накидки на спинку водительского кресла, чтобы спину не простужать, когда в тридцатиградусный мороз разогреваешь двигатель. А вот вариант ношения как от кутюрье мы даже не рассматривали, но Марина Анатольевна решила по-своему.

– Что это на Вас? – недоуменно спросила я, опасаясь получить ответ в ее стиле: «На мне дохлая лиса».

Марина Анатольевна кокетливо поправила мех и ответила: «Как что? Лиса! Вы ее не узнаете, нашу старую знакомую?»

– Я-то вижу, что она лиса, но, к счастью, я с ней не была знакома при ее жизни. Как вы смогли ее напялить на себя?

Пока Марина Анатольевна собиралась парировать мне в ответ, в кабинет заглянула наша коллега-доктор, молодая, симпатичная девушка. Я увидела ее изумление и восторг от того, что болталось на шее нашей Марины Анатольевны. Она благоговейно стала поглаживать мех со словами: «Какая прелесть, какая прелесть! У меня дома тоже есть лиса, но она другая, рыжая такая. А эта прям исключительная редкость – палевая. Дайте поносить?»

– Да, конечно, дорогая. Сейчас немного сама поношу и вам дам напрокат, – щедро согласилась Марина Анатольевна.

– Марина Анатольевна! – негодующе воскликнула я. – Чему вы учите молодое поколение? Глядишь и она, глядя на вас, откопает где-нибудь труп лисы и намотает на шею.

Они дружно засмеялись, особенно легко и по-девичьи Марина Анатольевна. Ее выход с лисой удался.

Я строго, еле сдерживая смех: «Знайте, я о вас расскажу обществу защиты животных, и они вымажут вашу дверь зеленой краской!»

– Расскажите, расскажите. Я их еще на шашлыки позову и кровяной колбаской угощу, недавно сноха –хохлушка накрутила.

Последний аккорд нашей дружеской перепалки был еще впереди. Я стала приглядываться, как лиса аккуратно обнимает шею Марины Анатольевны, не соскальзывает, даже повиливая при каждом движении своим богатым хвостом.

– Марина Анатольевна, а как вы ее закрепили?

Ее ответ поверг меня в еще больше изумление: «Булавкой через глаза! Ладно так закрепилось!»

Тут мне стало понятно, что обществу защиты животных небезопасно приближаться к двери Марины Анатольевны – и на них у нее булавочка найдется.

Обыкновенное утро

Оно обещало быть хорошим. Я так решила сразу, как только открыла глаза. Вот хочу, чтобы было хорошим, отличным, замечательным – значит, так и будет.

Все понеслось по накатанному плану, но катастрофически утекало время. Схватила в каждую руку по поводку, собаки скулят, водят круги, тянут на улицу. Нужно пробежать вокруг района, сделать несколько фотографий с разных точек, подышать воздухом на озере. Пробежка не удалась: Сальвадор дернул в сторону, и я провалилась в лужу по колено. Ступни почувствовали колючий холод. Стыдно как-то стало. Идут мимо воспитанные мопсы в болоньевых костюмах, глядят с презрением: «Насобирала голытьбу бездомную, сейчас сама водолазом стала, в лужах купаешься».

Я робко извинилась перед мопсами и посеменила мокрая с мокрой голытьбой домой. Дом, лапы моем: Джока скалит зубы во весь рот, клацает по руке. Салли безынициативно виляет хвостом, как Джока он не умеет и, возможно, любит меня больше. Собаки отряхиваются тут же, брызги грязной воды летят мне в лицо и в опрометчиво открытый рот. Сколько раз себя останавливала: моешь собак – закрой рот.

Вспомнила, что нет гарнира на обед. Нужно что-то срочно сварить, ищу макароны, но просыпается на пол гречка. Собаки ринулись подбирать, я побежала за веником и совком. По пути бужу сына, он не просыпается. Чирикает громко попугай, бросаю взгляд на клетку. Вода в поилке стала зелёной от какашек Гоши. «Вот же засранец!» – думаю я, но это не про попугая. Кричу на ходу: «Костя, вставай! Гоша хочет свежей воды».

– Угу, щас… – бормочет из-под одеяла Костя, но даже не поворачивается.

В комнате Кости полный хаос: рюкзак, карточки от игры «Мафия», полотенце, носки – все свалено в кучу. Трогаю этот курган, и он тут же разваливается в разные стороны. Из школьного рюкзака вылетает затасканный листочек. Оказывается, когда-то он был переданным для меня согласием на прививку, но еще в ноябре. Костя по своему обычаю так и не донес его. За окном апрель. Я выдохнула и поставила подпись: согласна привить от всего, ну и не страшно, что несколько месяцев прошло, думала я, думала!