Анна Родионова – Живые люди (страница 80)

…Первая брачная ночь прошла, как в библиотеке, с книжкой – изучали последовательность действий, меняли позы, проверяли всё по картинкам. С научным подходом к сексу было не так противно этим заниматься. Все равно ничего не вышло.

Лежали, как положено, в одной кровати, материнской. Дора плакала. Некому ей было рассказать свою тайну. И она рассказала Костику.

Шестнадцать лет было положено отмечать очень широко, и Дора собрала всех, кто согласился поехать на дачу ее подруги. В основном это были друзья подруги и даже родственники. Дора почти никого не знала. Но поначалу все было хорошо и весело – осень стояла теплая, типичное бабье лето. На веранде красиво – ярко окрашенные осенние листья окружали со всех сторон, с порывами легкого ветерка летели в тарелки.

Но слишком много было водки. Дора попробовала – ей не понравилось. Но все равно надо было пить – за ее праздник, за родителей, за подруг, за бабье лето, за окончание школы, за будущее…

Дора одурела и потеряла свою девственность с очень красивым мальчиком, в которого немедленно влюбилась. Звали Антуан – может, кличка.

Он был из другой школы, и на следующий день ей удалось его подстеречь. При виде ее он немного смутился, но взял себя в руки и даже поцеловал в щеку. Дора была счастлива – у нее появился молодой человек, и она рассказала о нем маме. Мама потребовала немедленно их познакомить. Но парень избегал ее. А Дора, не понимая, преследовала Антуана всюду. Она узнала, где тот живет, и ходила сидеть под его окнами в ожидании: вдруг появится. Бабки из подъезда, что днями сидели на скамейке, спросили ее, кого она все время ждет. Дора рассказала. И в этот момент Антуан вышел из подъезда. Дора побежала к нему, чтобы обнять крепко-крепко, она так соскучилась. Но он оторвал от себя ее руки и, пробормотав «Страшно спешу», убежал. Дора заплакала, бабки стали утешать, одна, правда, сказала: «Надо гордость иметь», но другие замахали на нее: «Пока с гордостью сидишь, жизнь просидишь. Бороться надо».

И она продолжала бороться и добилась – Антуан позвал ее к себе домой. Она пришла с букетом для его мамы. От бабок знала, что мама цветы любит, артистка. А папа начальник. Но родителей дома не оказалось. Парень сначала был один, потом подтянулись его друзья, сплошь мальчишки из его класса, они были тогда, на ее празднике, и Дора успокоилась. А напрасно.

Дора заплакала и сказала, что больше говорить не может. Это было ужасно. Это было так ужасно. Те же бабки на лавочке приводили ее в чувство и утешали. От них и слух пошел.

За групповое изнасилование давали большие сроки. И к ней в школу пришел папа-начальник, долго разговаривал во дворе и дал много денег. Наверное, он решил, что она забеременела. Дора отнесла деньги маме, сказала, что выиграла в лотерею. Она поклялась себе и папе-начальнику ничего никогда никому не рассказывать. Последствий не было. Только одно – страшная ненависть к половой жизни, так это тогда называли.

– Да ну ее на фиг эту половую жизнь, – сказал Костик с облегчением, – мне она ни на фиг.

– И мне, – обрадовалась Дора.

Как же хорошо и весело они стали жить.

Оказалось, совершенно необязательно заниматься этой ерундой, мало ли что говорят во всех СМИ и по телевизору.

По воскресеньям ходили в церковь, по будням работали и гуляли. Жили по-дружески честно. Верили в своих ангелов, которые свели их. Классные у них были защитники, вот им и были обязаны всем.

Годину Марсельезы отметили как положено – заказали службу в своем храме. Пришли домой, помянули за обедом.

Заснули в общей постели. Им последнее время снились одинаковые сны, они за завтраком делились снами, отличавшимися ну мелкими деталями буквально.

В эту ночь увидели Марсельезу, злую страшно. Благостное настроение сразу испарилось, оба не понимали, что такое плохое они сделали. Марсельеза показывала им кулак, а Костику даже средний палец.

Утром обсуждали этот палец. Костик понял. Внуков хочет. И опять началась эта морока. Опять книгу достали эту проклятую. И ничего.

Дора к Матроне очередь выстояла несколько часов, положила просьбу в Матронин ящик. И ничего.

Они стали спать порознь, и общие сны прекратились. Тогда Марсельеза пришла к одной Доре. Села так обстоятельно и сказала: «Ты пожалей его просто, посмотри, какой он старый, лысый, никому не нужный, а ведь мой сынок. Погладь, поцелуй, передай от меня привет, и нежности побольше, нежности…» И провела рукой между ее ног.

Дора проснулась. Что-то ее томило, и хотелось нежности. Решила рассказать Костику, а тот уже сам шел к ней. Они обнялись по-взрослому.

Оказалось, главное, в этом деле нежность. Нежность и жалость к обычному человеку, не супермену, не герою, просто самому обычному человеческому детенышу. Которому хочется любви и ласки так же, как и ей самой.

И все получилось. И хотелось еще. И еще.

На последнем сроке женского репродуктивного возраста Дора забеременела.

Дочку назвали Мариной.

Живые люди

Ночью явились живые люди. Смотрели на него молча – со скорбью и сожалением. Все семеро, число, конечно, знаковое, смысл уходит в глубину веков: семь дней Творенья, семеро против Фив, семеро одного не ждут, у семи нянек.

Выдрался из глубокого сна и даже увидел себя в зеркале, но сразу понял, что это тоже сон, напрягся, и опять дикие усилия проснуться. И опять сон… и так семь раз.

Наконец встал, почистил зубы, не понравился себе в зеркале, не захотел ни чая, ни кофе, курить тоже не хотел. Что-то жгло душу. Тоскливо в Ленинграде глубокой осенью.

Работал он по мелочам – в мастерской Скульптора. Помогал в копировании Ильичей. Скульптор ведь тоже работал не по-крупному, но крупно завидовал всем удачливым – их премиям, признанию, заработкам. Церетели еще не засветился, как позже, – пока он ваял автобусные остановки в Абхазии в виде гигантских осьминогов, но перспектива уже намечалась. Скульптор нервничал и злился, вымещал на Хасане удары судьбы. Хасана звали Вася Самохвалов, но Скульптор называл его Хасаном, и все тут.

Васе-Хасану поначалу все нравилось, после Мухи[4] попасть в мастерскую такого мастера, поначалу было все нормально: зарплата стабильная, работа не пыльная, вернее, пыльная, но не трудная. Пролетело несколько скучных лет. А потом как-то все замельтешило, засуетилось, время погнало вперед. Один за другим рушились заказы на незыблемое – на памятники Ленину. Скульптор разнервничался и вдруг помер, ну и хорошо, лучше бы ему было не видеть уничтожение своих трудов – а ведь среди штампованных Ильичей попадались и неплохие – с живинкой, с прищуром, с человеческим лицом.

Разбивали все подряд – кувалдой. Хасану тоже велели сначала очистить мастерскую от Ильичей, а потом и от себя самого.

Колошматить гипсовые слепки одно счастье – уничтожать халтуру. Но в темном задрапированном углу Хасан нашел чудо – маленькую фигурку девочки, такую прекрасную, что сразу понял: Скульптор ее где-то украл. Покрутил в руках в поисках авторского знака – не нашел. Не знал, как быть, решил пока забрать домой, а потом передать родственникам. Хотя он знал, что Скульптор был одинок, и вдруг вспомнил, что однажды Скульптор проговорился: «А вот моя дочь…» И вгляделся в головку маленького чуда – и вправду похожа на отца, если он – отец.

Сам Вася-Хасан жил тоже одиноко, от него дважды уходили жены, и он зарекся заводить семью.

И вот опять приснились эти семеро. Непонятного возраста и пола. И не скажешь, что призраки или привидения – их телесность была совершенно бесспорна, тугие четкие очертания, независимость жеста, в них не было ничего рабского, советского, от них веяло чувством свободы, вызывая к себе безумный интерес Васи-Хасана. Да какого дьявола он Хасан, ведь нет уже того, кто придумал эту кличку. Да и Васей быть как-то неловко, ведь вот-вот сорок. А кто он вообще? Вечный ученик? Василий Игнатьевич Самохвалов – вот фамилия досталась!

Семеро стали появляться почти каждую ночь. Постепенно он начал их различать – вот один старик, крепкий, на кого-то похожий, суровый, молчит строго. Все они молчат. Но этот молчит особенно, смотрит мимо его лица, наискось как-то. Недоволен, но не зол, а огорчен.

А другой молодой, и тоже страшно знакомое лицо, вроде даже что-то бормочет, но непонятно, будто на чужом языке – бегло, невнятно, но интонации ясны, куда-то зовет.

А третий глаз не поднимает, только вниз, что-то там разглядывает.

Четвертый подмигивает, или это просто тик у него, но не Васе, а будто сам себе, убеждает себя в чем-то.

Остальные трое пока не выявились – черты расплывались.

Утром Вася-Хасан начал разминать глину, привычно так, легко, и вдруг стал лепить старика, сам не понимая зачем и как, – просто лепит, и, главное, получается что-то живое.

Еле дождался ночи – надо было постараться разглядеть гостей получше. Но от волнения вообще не смог спать. Под утро сморило на пару часов, но ничего не помнил, проснувшись.

Денег не было, жить было не на что. Все его дружки бедовали. Съездил к бабке в Кузьмолово, привез мешок картошки.

Работа продвигалась. Старик был уже готов. Он поставил фигурку возле той сказочной девочки – и понял: не то. Уничтожил к черту.

Пошел в аптеку, купил снотворное. Спать стал крепко, слишком крепко.

Однажды свалился днем. Жарко было очень. В прокуренной комнате появилась женская фигура. Он ее никогда не видел среди семерки. Черты были незнакомые.