Анна Родионова – Живые люди (страница 8)
Куратор ухмыльнулся:
– Да ты давно готов, я заметил. Значит, так: никакое кандидатство в партию тебе, конечно, не светит. А вот помощь ты нам принести можешь, очень даже можешь.
К столу смело подошла Лариса, не обращая внимания на собеседника, она спросила Артура:
– Алик, ты надолго? У нас семинар по краткому курсу.
– Милая барышня, – фиглярски запел куратор, – конечно, нет, разве мы смеем задерживать вашего… Как вы его именуете? Алика. Секретный код, между прочим, я оценил. Домашняя кличка – Алик.
– Да нет, – смутилась Лариса, – это просто…
Но куратор ее уже не слушал – он встал, протянул руку Артуру и отозвался на его ответный жест крепким, неожиданно злым рукопожатием – до боли. Что-то хрустнуло в запястье, и Артур вскрикнул.
Не оглядываясь на него, куратор удалился.
– Что случилось?
– Ничего, – потирая руку, сказал Артур, – так, краткий курс. Опоздаем, побежали.
На третьем курсе на комсомольском собрании вдруг объявили запись добровольцев, партия потребовала послать студентов убирать урожай. Начиналось освоение целинных и залежных земель, и в добровольно-принудительном порядке записывали всех подряд. Лариса взвилась и отказалась – принесла какую-то справку, что у нее болеет мама, и ее вычеркнули. Тамара Финкельмон только что родила девочку и была просто не в состоянии покидать Москву. Не хотела терять год и занималась как про́клятая. Сдала все экзамены и к началу лета была освобождена от целинных и залежных земель. Лешка и Берта решили ехать непременно и там, в степи, устроить студенческую свадьбу. Ира и Никита тоже заволновались на этот счет, предстояло самое счастливое в их молодой жизни лето.
Куратор провел с Артуром беседу и дал задание: бдеть и еще раз бдеть. Он так надоел за это время Артуру, так хотелось отвязаться, но пока ситуация была неблагоприятная для увиливания. Отец по-прежнему вкалывал в консервной артели.
Тамара и Лариса пришли на Курский вокзал проводить ребят. При виде их радостных лиц настроение у Ларисы упало. «Ох, прогадала, – подумала она, – не ожидала, что это так весело».
Грянули Галича, про которого еще не знали, что это Галич: «До свиданья, мама, не горюй, не грусти, пожелай нам доброго пути!»
Берта смотрела на Лешку влюбленными глазами. Они все время держались за руки. Лариса завидовала. Тамара позавчера сказала ей, что у Леши и Берты уже
Лариса об этом даже не думала – они с Аликом третий год только друзья. Правда, целовались, но очень хорошо целовались – казалось, что больше вообще ничего не нужно. Целовались в подъездах, у них были любимые подъезды в старых домах на Сретенке и Мархлевского. Там можно было долго сидеть на подоконниках и разговаривать о будущей жизни.
Но вообще
Артур уже стоял на площадке и вспоминал, что именно в таком вагоне они уезжали в эвакуацию. Только не было ни радости, ни сияющих лиц. А теперь ему показалось, что он среди своих, в огромной счастливой семье. Жаль, Ларка не едет.
– Алик! – услышал он ее негромкий вкрадчивый голос, – я приеду. Я, может, приеду к вам. Если маме лучше будет!
Но это она крикнула не ему, а для всех. Маме лучше не будет – маме и так хорошо. Наверное, Лариса просто не хочет больше с ним дружить. Ну и не надо. Надоело.
Он заставил себя улыбнуться недоверчиво и помахал рукой.
– До свиданья, мама, не горюй, не грусти, – заорал рядом с ним гигант Никита, и все со смехом подхватили.
На перроне не было ни одной мамы – день будний, все на работе. Провожали в основном младшие сестры и братья – с нескрываемой завистью. Всех уже давно просили уйти с площадки в вагон. Но никто не уходил, прощались с городом, с экзаменами, с близкими своими – на все лето. Кто-то прощался навсегда.
Урожай на целинных и залежных землях выдался невероятный. Из земли буквально перли могучая пшеница, рожь, овес, работали много, уставали сильно – это была битва, битва за урожай буквально.
Поэтому устраивать свадьбу Леша с Бертой решили ближе к отъезду.
Комсомольская свадьба на целине – это чудо. Руководство приняло на ура. Кочетков посоветовал приурочить к Празднику урожая и пригласить местное начальство с женами: им будет приятно. И главное, позвать директора совхоза товарища Добронравова.
Лешке скоро пришла из дома посылка, но он запретил ее открывать – на свадьбу. Девочки мечтали к ней хоть как-то принарядиться. Подвернулась оказия поехать в райцентр. Получив небольшой аванс, захотели поехать всей группой. Наскоро погрузились в открытую пятитонку и с песней покатили по тряскому грейдеру.
В последний момент как раз Берта и Лешка отказались – в пользу тех девчонок, которые со слезами на глазах умоляли шофера втиснуть их в кузов – очень в парикмахерскую нужно. А на самом деле оба были рады, что все уедут, хотелось побыть одним.
– С ума сошли, – кричал нервный казах, – у меня норма, норма… Понятно, да? Вот написано – двадцать человек. А вас?
А их было немерено.
Артур тоже было передумал, его укачивало обычно, но шофер сказал, тыча в него черным пальцем:
– Он пусть отвечать будет.
Но в кабину тут же сел Кочетков.
Пришлось Артуру забраться в кузов. Некоторые девчонки сидели шикарно – на шинах-запасках. Остальные, подстелив под себя куртки, на досках кузова. А ребята стояли, держась за кабину и за борта. Артур пристроился в углу заднего борта, у запора с крюком. Ехать было по степным понятиям недалеко, с полсотни километров, не больше.
Грянули «Маму, не горюй», потом свою истфаковскую «Ночью над Союзом и над нашим вузом…». Артур больно колотился о ребро бортика и молил кого-нибудь свыше – пусть они скорее доедут.
С отбитым задом он, наконец, откинув борт, выбрался первым, за ним попрыгали девчонки. И сразу рванули в парикмахерскую.
Ребята степенно закурили, потом, не торопясь, двинулись в сторону сельпо. Еды фактически не было. Купили бутылку и консервы с крабами, завезенными с Камчатки. На наклейке сияло гордое – «Chatka» по-английски, крабы шли на экспорт. Потом зашли в раймаг, сгрудились у книжного отдела и онемели: там было все, о чем только мечтать могли московские книгочеи. От невиданных раритетов, которые никто не брал, до книг алма-атинского издательства. Листали, целовали заблудший томик Михаила Зощенко, кто-то нашел раннего Фадеева. Артур прижал к груди старое издание «Овода». Были Луговской, Сельвинский и даже Борис Пастернак – перепечатка книжки «Сестра моя жизнь». Кочетков повертел в руках томик про Никиту Сергеевича, но пожалел денег.
А девчонки какие вышли из своей парикмахерской – аккуратно постриженные под одну гребенку с чистыми волосами, пахнущими жидким дегтярным мылом.
И какой красавицей оказалась Ира! Никита не мог глаз отвести.
– Какая волна! – заговорили девушки, оглядывая со всех сторон ее легкие пряди – целинный ветер гнал переливающуюся на солнце копну Иркиных волос.
– Где волна? Какая волна? – не понимали парни, оглядывая безбрежную степь с бегущим ветерком по верхушкам неубранных хлебов.
– Волосы, волосы какие! На голове волна, на Иркиной.
Кочетков привычно занял свое место в кабине, но вдруг увидел подъехавшую машину директора совхоза и тут же перестроился, решив не упускать такой случай. Никогда не помешает. Он быстро выбрался из кабины и попросился в легковушку. Добронравов узнал его и пригласил поехать вместе с ним. Легковая отсалютовала и исчезла.
«Хорошо, что съездили, – подумал Артур, проводив взглядом исчезнувшую в пыли машину, – сразу как-то настроение поднялось».
Он был страшно рад книгам.
Стали усаживаться. Шофер казах торопился, боялся ехать по бездорожью в темноте. А темнело в степи всегда моментально – как свет выключался.
У всех в руках были свертки с покупками, и в кузове стало теснее. Казах вдруг позвал в кабину Артура:
– Иди сюда, место освободилось.
Он не отказался, мутило от одной мысли вернуться на прежнее место.
В кабине сидела симпатичная подружка шофера, благодаря которой и возникла оказия с поездкой.
В кузове пересчитали всех и кого-то не досчитались, стали выяснять кого, потом поняли, что этим потерянным был Артур, который переселился в кабину. А Кочетков умотал в «Победе».
Короче, тронулись в сумерках в тишине: устали. Стало холодно, девушки прижались к ребятам. Все лежали вповалку. Ехали в полном молчании.
Артура клонило в сон, но он держался – боялся, что качнет на девушку-казашку.
Шофер нервничал, терял дорогу, потом снова выбирался на грейдер. Ползли еле-еле, чуть ли не на ощупь. Черная густая темень обступала машину.
Казах матерился по-русски, а девушка молчала. Артур пытался давать советы, просил врубить дальний свет. Ехали с ближним. Оказалось, дальний не работал – ламп в автобазе не было на замену.
Вдруг машина пошла по твердому покрытию, тряска кончилась, в кузове обрадовались – выбрались из бездорожья. И опять запели.
Девичьи голоса звучали просто ангельским хором, потом включились мужские.
Грянули про Москву, по которой уже здорово соскучились: «Кипучая, могучая, никем не победимая, страна моя, Москва моя…»
И тут страшная судорога пронзила тело Артура, он ничего не успел понять – дверцу вышибло, он вылетел из кабины и потерял сознание.
Очнулся под огромным бездонным звездным небом. Попробовал пошевелиться – удалось.