Анна Родионова – Живые люди (страница 58)
Вика не удивилась, она прекрасно знала причуды своей подруги.
– А ты как думаешь?
– Я думаю, что вы заблудились.
Ах если бы она так сказала! На самом деле Фима подслеповато вгляделась в визитершу и дрожащим голосом сказала:
– Я ключ потеряла.
Вика обняла подругу и сдуру сказала:
– Я тебе книгу принесла, только что вышла, видишь – «Подруга детства» – это ты. Видишь надпись: «Посвящается ЕЧ». Это ты – ЕЧ, поняла, Чекмарёва?
– Прости, я плохо себя чувствую.
И Фима ушла в туалет.
Суковатая постояла в нерешительности, потом положила книгу на тумбочку и аккуратно закрыла за собой входную дверь. По дорожке шел к дому Кондрат с лопатой. При виде Вики он остановился.
– Привет, дорогой, – сказала писательница, забыв, как его зовут.
Кондрат остановился и твердо произнес:
– Я вас очень прошу, не приближайтесь никогда к нашему дому. Я должен оберегать свою жену. У нее инсульт может быть.
– Я не поняла, – пролепетала Вика, – от чего оберегать? Что я сделала?
– Я повторять не буду.
И Кондрат хмуро ушел в дом.
Суковатая обиженно пошла к себе, по дороге вспоминая множество нанесенных Фимой обид, но они всегда рассасывались со временем. Но тут было как-то особенно несправедливо – Вика несла ей свою книгу как дар счастья, который ее подруга должна была немедленно получить. Она полагала, что Фимка будет читать и даже вслух Кондрату, который по причине младенческого возраста и далекой от их круга профессии – кстати, а кем он работает? – короче, эти намеки на разные тонкости и детали их общего детства Фиминому мужу были неинтересны. Но Вика рассчитывала на Фимкин талант понимать смешное и заразить этим смешным других. Еще в самолете она придумала веселую надпись на титульном листе и ожидала благодарности и восхищения.
Вика была бездетная, как и Фимка, работа заменяла им обеим многое, Вике даже мужа. За два года в Лондоне она так стосковалась по злому Фимкиному языку, по метким характеристикам общих знакомых, по ядовитым репликам в сторону теленовостей… и вот такой облом.
– Она, наверное, просто больна или… этот Кондрат, всё от него.
Кстати, обе недолюбливали друг друга – Вика считала, что юнец не стоит ногтя ее гениальной подруги, а тот принимал Суковатую как чуждый элемент в их ладной дружной жизни с Чекмарёвой, – и на фиг она нужна, если именно после этой проклятой статьи в гламурном журнале у его Фимочки начались приступы цистита и бессонница.
Про журнал Суковатая не знала, в Лондоне его не продавали, и от неопределенности обида становилась еще ужаснее. Захотелось мстить или выяснять отношения. А как выяснять, если на пороге стоял Кондрат с лопатой?
Вот так начинаются войны.
Певица Роксана стала психологом после окончания своей певческой карьеры. Закончила психфак, освоила приемы использования пения для нервных несчастных женщин – это оказалось спасительным способом выводить из депрессии одиноких, брошенных, больных, никому не нужных теток, озлобленных от беспросветности и безнадежности.
Даже если просто напевать «а-а-а» в ритме обычной колыбельной, как бы укачивая самое себя, уже это бесхитростное мычание способно спасти от самоубийства. А если освоить вокал, а если научить совершенствовать свой голос не только для разработки легких, а и ради приобщения к высокому искусству – у человека может возникнуть стимул продолжать борьбу за жизнь во имя прекрасного.
У самой Роксаны было много проблем. «Врачу, исцелися сам!» – ей не подходило. Порой она сама была готова идти к психологу, но сдерживало самолюбие: на что она годна, если не может с собой справиться. И она решила продолжить помогать Фиме.
Они много разговаривали – Фима набрасывала Роксанин портрет и рассказывала свою жизнь. Интересно рассказывала, образно, может, и привирала, но кто ж не привирает, вспоминая свою историю.
– И ты понимаешь, – говорила она, – полный провал в самый творческий кусок жизни. Да не кусок, а гигантский период, когда были силы, здоровье, но не было желания. Я ненавидела пустой холст. Я даже один раз его сожгла. Поднесла спичку и смотрела, как горит. Сначала полетели горелые куски вверх, а потом стали падать на ноги. Тогда испугалась, что дом сгорит.
Потом пошли серые дни, они назывались «жизнь без искусства».
Роксана листала Викину книжку. Фиме это не понравилось, но отвлекаться не хотелось. И она продолжила писать.
– Но здесь ни слова о вас, – удивилась певица-психолог.
– Это тоже неприятно, – заметила Фима, – я была заметной фигурой в нашей компании. Вы там почитайте третью главу – это чистый пасквиль. Каждое слово врет.
– А откуда у вас эта книга?
– Неважно. Допустим, Кондрат купил за бешеные деньги. Нет, больно много чести. Кондрат нашел на помойке, это точнее.
– И что? Пожалел? Принес? И с дарственной надписью?
Фима сухо попросила не дергать головой.
В конце каждого сеанса Фима закутывала незавершенную работу в простыню и уносила. А в этот раз ее отвлек запах из кухни, где что-то горело. Чертыхаясь на Кондрата, Фима ускакала вниз. А Роксана бросилась к холсту.
И это был настоящий сеанс психотерапии.
С почти завершенной работы на Роксану смотрело чудовище с раскоряченными в разные стороны конечностями, кажется, их было даже больше, чем нужно, утлое тело ей льстило – Роксана всю жизнь боролась с весом, но рот… рот был распахнут, как на картине у Мунка, настежь, но не так драматично, и, даже если приглядеться, рот – это было единственное позитивное в ее портрете. Он был округл и даже сиял, как бы выпуская божественные звуки, – в этом скрюченном обличье он смотрелся отдельным организмом, принадлежащим человеческому существу, остальное было от паука или каракатицы.
Роксане еле хватило опыта сделать вид, что она ничего не видела и сесть на место, принять прежнюю позу и продолжить листать книгу.
Фима вернулась слегка закопченная, но веселая. И сразу к работе. Осмотрела критически и задумалась. Роксана не дышала, ей казалось, что прерывистое дыхание ее может выдать.
Фима что-то лепетала невнятное, слегка почертыхалась, что-то подчищая, и вдруг спросила:
– Посмотрела? Ну и что скажешь? Похожа?
– Интересно, – уклончиво ответила психолог, – что-то схвачено. А можно сфотографировать?
– Нельзя, – сухо ответила художница, – здесь копирайт.
– А купить?
– Я очень дорогая, вам не хватит.
Простились до следующего раза.
Вику Суковатую позвали на телевидение в связи с выходом ее новой книги. Вика сразу отказалась. Не хватало еще Фимкиного инсульта.
Но на нее прочно насели бойкие редакторши, соблазняя немедленной реакцией зрителей – сразу побегут и купят. Вика прекрасно знала, что сейчас никто не бежит и не покупает, но что-то екнуло, и она согласилась.
Чекмарёва включила «Культуру» и сразу попала на эту передачу. Бойкий мальчик с бегающими глазами, не очень четко произнося имя «Виктория Ароновна», задавал дурацкие вопросы типа «Как вам кажется, что сделала бы ваша героиня, попади она на телепередачу?».
Виктория Ароновна извивалась, как уж на сковородке, уклоняясь от намека на хоть какой прототип, но мальчик был въедлив и настырен:
– Кого вы имели в виду, когда задумывали этот роман?
Вика усмехнулась на слово «роман» – сто двадцать страниц уже роман!
– Какие конкретно художницы вас вдохновили?
– Видите ли, – ушла от ответа Суковатая, – есть люди, а есть прототипы.
– Интересно, – оживился мальчик, – а конкретней?
– Люди живут своей заурядной жизнью, тянут лямку, порой взбрыкивают, а прототипы – это особая каста. К ним не применимо слово «живут». Прототипы – вирусы. Они никого не трогают, пока их никто не трогает… – Виктория Ароновна тонула в своими собственными руками вырытой яме с отходами человеческого организма. Ну кажется, сама знаешь: не трогай – значит, не трогай, что тебя тянет в эти вонючие потоки. – И поэтому я не буду говорить на эту тему, – мучительно завершила она фразу.
Но мальчику вдруг стало интересно, он понял, что писательница что-то скрывает – именно то, что может дать рейтинг его чуть усыхающей передаче.
– Тогда я буду гадать, – кокетливо предупредил он Вику, на ее несчастье, он по дороге на телевидение в такси просмотрел всю книгу.
– Ефимия Чекмарёва! – выпалил он, буквально впившись в Викину подкрашенную гримершей физиономию.
– Да господь с вами, как вам в голову пришло?
Но мальчик, обладавший хорошей молодой памятью, раскрыл книгу и начал бойко зачитывать все места, буквально копирующие довольно известную личность Фимки.
– Мою героиню, – с неприязнью произнесла писательница нелюбимое слово «героиня», – зовут Алевтина Антонова.
– А кому посвящен ваш роман – читаю «ЕЧ» – это не Алевтина Антонова.
– Ну что вы, мальчик, что ли, – сказала писательница мальчику, – есть же понятие собирательноого образа, в конце концов, это мое право на вымысел.