Анна Родионова – Живые люди (страница 40)

– «Прорыв».

– Хорошее название.

– Хорошее, – покивало окружение.

– Но не подойдет.

– Не подойдет, – согласилось окружение.

Божество потянулось к папке, которую Оля продолжала крепко держать в скрюченных на нервной почве руках. Осипчук потянул папку к себе. Кривоносова будто не понимала, что он от нее хочет.

– Гуля, – тихо сказал ей режиссер, – дай мне пьесу.

– Почему Гуля? – не поняла Кривоносова.

– Дай мне пьесу.

Оля не понимала, почему ее назвали Гуля.

– Меня так звал дедушка, – сказала она.

– А я кто? Я дедушка и есть. Я твой дедушка, разве не так?

И потянул пьесу к себе. Оля не отдавала – она очень хотела уйти. Позор унижения ее парализовал. Окружение и Божество терпеливо дожидались завершению поединка.

Победил Осипчук и положил пьесу на стол.

– Вот, – сказал он.

Главный режиссер открыл пьесу на последней странице и подчеркнул острым карандашом четыре слова: «Апрельское солнце шестнадцатого года». И проверил на звук: «Апрельское солнце шестнадцатого года» – так и назовем.

– Очень хорошо, – согласилось окружение.

Заглянула секретарша и показала мимически, как глухонемой глухонемому: пора кончать, у вас обед, вас ждут.

– Ну что ж, – главный сложил карандаши и вернул Осипчуку папку: – Приступайте. Евгения Михайловна, позаботьтесь о договоре, ну и всякое такое.

В коридоре слышались голоса, и среди них выделялся голос примы:

– Ну сколько же можно! Человек специально для нас готовит обед, все согласились, что это хорошее дело, уточнили время – кажется, в чем дело, – нет, каждый раз мы кого-то ждем.

– Мы ушли вниз! – прозвучал добродушный голос очень известного артиста, и шутка: – «Блюда стынут».

Вслед за главным кабинет очистили от присутствия всех присутствовавших – секретарша укоризненно вынесла полную пепельницу, хотя вроде никто не курил.

Николай Алексеевич и Оля молча шли к лифту.

– Простите, Ольга… не знаю вашего отчества, – крикнула вслед завлитка, – завтра с паспортом только не в обеденный перерыв. У нас это святое. – И исчезла за дверью туалета.

– Почему святое? – не поняла Оля.

Николай Алексеевич пояснил:

– А еда вообще святое. Это особенно в тюрьме понимаешь.

Сели в лифт. В гардеробе взяли верхнюю одежду. Осипчук галантно подал жалкое Олино пальтишко с чуть порванной подкладкой.

Вышли молча.

– А куда они шли?

– Кто?

– Обедать? В буфет?

– Боже упаси. Уговорились с одной гениальной поварихой и ходят к ней столоваться. Я один раз сподобился. Готовит фантастически. А мы знаешь куда пойдем? – В ВТО, там тоже хорошо кормят.

– Но мне в институт надо.

– Поговорить надо. Это важнее.

В ресторане положил перед ней толстую перепечатанную пачку листов.

– Одолеешь?

– Что это?

– За ночь. Утром в театре отдашь. Ты же придешь с паспортом?

Оля стала прятать текст в сумку. Загнулся первый листок – мелькнула странная фамилия Амальрик.

– Дай родителям почитать.

– Да вы что?! – возмутилась Оля. – Да они меня убьют. Они чистые люди.

– А вдруг не убьют.

Николай Алексеевич ухватил за фартучек проплывающую мимо с подносом официантку.

– Срочно, – сказал он ей, – голуба!

Он так сказал это «голуба» – как будто это был условный пароль. Вместо того чтобы рассердиться и отхамить, голуба быстро отнесла поднос и принесла меню, корзиночку с хлебом и масло.

Масло Оля не любила, а Осипчук любил – сразу стал намазывать на хлеб и есть. Жуя, делился впечатлениями:

– Сроки горят. Сухофрукт родился в апреле, а спектакль датский. Будем гнать.

– Кто родился?

– А кто, по-твоему, в Мавзолее лежит? Живой труп?

Оля хотела, чтобы ее утешили после такого ужасного провала, хотела поговорить о пьесе, спросить, что за люди ее слушали и вообще что он сам думает о ее первом опыте и надо ли ее читать на семинаре. И еще немного про актеров, какие они и можно ли ей ходить на репетиции.

– Да нет, конечно, – ответил Осипчук, – на последний вопрос: оказывается, она задала его вслух.

– Надо будет, позовем. А по тесту будем работать. Открывай вторую сцену, первую – потом. Ну что за лабуду несет у тебя этот комик, с чего он так веселится – люди умирают, гробов не хватает, а он зубы скалит.

Ох и тяжело же было Оле с этим режиссером. Он не зубы скалил – он уничтожал ее на корню издевательскими репликами, сарказмом по поводу ее абсолютной невинности во всех областях: от политических до романтических. Во всех вопросах Кривоносова была девственно дремуча. В ее коммунальном мирке папа читал только газету «Правда», а мама брала из библиотеки Ремарка. А тут распахивался такой мир, в котором она буквально тонула, настолько она была неграмотна – какие философы, какой Флоренский, какой «Закат Европы»?! Какие-то привычные основы рушились, и не с кем больше ей было говорить, кроме как с Осипчуком, который оказался временно завязавшим алкоголиком и то только в связи с постановкой, которую ему случайно доверили – вот эту самую пьесу.

Несмотря на строгий запрет, Оля просиживала почти на всех репетициях, когда они проходили в большом зале – там было где спрятаться. А поскольку спектакль был одобрен на всех уровнях и сроки горели, то в зале начали работать почти сразу.

Николай Алексеевич понятия не имел, что Оля сидит и слушает и смотрит, он позволял себе едкие реплики по поводу явных исторических ляпов, которые драматург допускал от торопливости и необразованности. И вообще крыл ее последними словами, называя «мадам Рекамье». Оля вдавливалась в стул и казалась самой себе невидимкой.

Но репетировал он безумно интересно – много показывал, и его предложения всегда вызывали одобрительный смех актеров. Он часто матерился, Оля уже привыкла к мату, особенно среди прозаиков, но Осипчук матерился виртуозно и необидно. Одна немолодая актриса на все «изысканные» выражения, которые позволял режиссер, вскрикивала: «Умоляю, повторите, запомню, запишу, это не должно пропасть, это должно уйти в народ».

– Да оно оттуда пришло, – парировал режиссер, добиваясь того, чего хотел, и каким-то загадочным образом получалось так, что после удачного повторения короткой сцены актеру начинало казаться, что именно он это предложил, именно его была идея – он даже принимал несколько надменную позу, подчеркивая свое авторство. Осипчук ухом не вел и шел дальше. Оля, прячась в пыльной ложе, начинала психовать и даже лупить по портьере кулаком от злости на несправедливость. Однажды после такой трепки портьеры в зале наступила тишина, и Кривоносова поняла, что ее засекли, – она еще начала страшно кашлять от пыли, а дверь в ложе заклинило или вообще кто-то запер. У Оли началась клаустрофобия и паническая атака.

– Кто там? – неприятным голосом поинтересовался Осипчук. – Покажитесь, пожалуйста, немедленно.

Все на сцене повернулись к ложе и старались угадать, кто там прячется – журналист «Театральной жизни», ревнивая жена майора Вихря или, может, Божество – инкогнито, тут надо было быть поосторожней.

Дверь поддалась, и Оле удалось вовремя смыться. В институт она бежала, боясь, что за ней гонится Николай Алексеевич, сейчас догонит и даст по шее.

Однажды в их коммунальной квартире раздалось четыре звонка. Ни тетки на кухне, ни жилец Алексей Иванович с горячей сковородкой в руках, ни орущие подростки, галдящие в коридоре, – никто не пошел открывать. Все знали, что это к Кривоносовым.

Но когда вдруг раздался один, и бесконечный, как будто кнопку вдавили пальцем да так и не отпустили, Алексей Иванович, не дойдя до своей комнаты, повернулся и направился к входной двери, не выпуская из рук горячую сковородку.

В дверях стоял Осипчук, он приветливо обдал Алексея Ивановича матерком и потребовал Кривоносовых.