Анна Родионова – Волшебный магазин (страница 65)
– Прекрати истерику, – сказала Жанна, – никто ни о чем не догадается.
– О чем? – искренне недоумевал писатель. – О чем никто не узнает?
– О том, о чем мы говорим только наедине друг с другом – я и мой друг. А ты все как будто подслушал и выставил напоказ.
– Что выставил?
– Мой аборт.
Фаддей развел руками, повернулся и сел к машинке. Это означало – валите на кухню. Они и отвалили. Гришка хулиганил, приставал к сестре с глупостями. Динка плакала. Жанна достала заначку – бутылку водки и налила дочери. Дина вытирала слезы. Жанна спрятала заначку обратно.
Гришка подскочил и одним глотком опустошил рюмку. Дальше следовал его рев, немота Дины и решительные действия Жанны – она перевернула ребенка и старалась вытряхнуть из него выпитое.
Фаддей со страдальческим видом заглянул на кухню.
– Что ты делаешь? – спросил он жену. – Что он проглотил?
Дина показала на рюмку. Фаддей понюхал и сказал:
– Откуда ты взяла?
Мальчика наконец вырвало отцу на брюки. Мать повела его в ванную. Дина оторвала километр туалетной бумаги и стала оттирать брюки отца. Все это под крики сына.
Снизу стучали соседи, там жил литературный критик, и у него болела бабушка. Хотя времени было всего ничего – десять вечера.
На следующий день к ним пришел человек из конторы и попросил автограф. Уходя, попросил больше не бузить. Забытое словцо понравилось писателю, и он стал перекатывать его в контексте, радуясь свежести забытого.
Было принято решение немедленно поехать к морю – это было самое правильное, что они могли сделать. Жанна бросилась в город выбивать путевки в Дом творчества, Дина вытащила велосипедик брата, и они пошли кататься.
Когда все ушли, заглянул Зяма.
– И зачем ты это сделал? – спросил он, очевидно полагая, что вопрос понятен Фаддею.
– Не знаю, – искренне ответил тот.
– Такой приличный человек наш Сенечка, столько всякого говна пишут о деревне, а он старается как-то по-хорошему, а ты нарисовал на него карикатуру.
– Я не умею рисовать, – ответил Фаддей, проклиная полное отсутствие замков в дверях коттеджа.
– Он очень огорчен.
– Постой, постой, я же вам читал, и вы восхищались.
– Пьяные были.
– А где Семен увидел карикатуру?
– А, по-твоему Самсон это не Семен? Этот псевдопредседатель псевдоколхоза?
Фаддей застонал, как от зубной боли.
– А гейская парочка?
– А что гейская парочка? – насторожился писатель. – При чем здесь геи?
– Ты еще скажи, что это не наши любители станционных буфетов?!
– Зяма, ну ты же сам пишешь…
– Пишу про зайчиков, волчат, две сказки о ежиках и четыре о муравьях. Они не обижаются. А я тебе говорил – прекрати это бытописательство, только сказки, и желательно – для младшего возраста, у меня знаешь, какой городаж? Восемьдесят театров, включая страны народной демократии.
– Надо выпить, – вспомнил Фаддей хорошее заклинание.
– Хорошая мысль. Сейчас за Сенькой сбегаю.
– Так он же на меня обижен.
– Прости, забыл.
– Кто забыл? Он забыл? Да он вчера со мной не поздоровался.
Но Зямы уже след простыл.
Раздался телефонный звонок. Звонила жена.
– Достала горящие, вылетать вчера – одна комната, но с балконом. Вид на помойку. Не до жиру.
Блаженство какое на юге – начало лета, все цветет. Динка успокоилась, хотя с отцом по-прежнему не разговаривает и с утра до вечера загорает – дочерна. Гришка учится плавать, ему нравится. Жанна шурует по местным красотам, ищет счастливые камешки.
На пляже к Фаддею подошла очень милая женщина, редактор толстого журнала, который его только что напечатал. Такая добрая, такая понимающая. Подошла с горящими щеками:
– Я вас так любила, я вас так уважала (почему в прошедшем времени?), я считала вас своим человеком, а ведь своих людей очень мало возле нас…
– Это правда, – согласился писатель.
Она загораживала ему солнце, и он не знал, как попросить ее немного подвинуться.
– Вы были высшим авторитетом для нашего поколения…
– Дорогая, – удалось ее перебить, – но я же еще живой, и отчего так велеречиво?
Редакторша помолчала и сказала:
– Потому что вы для меня кончились.
– Но, дорогая…
– Навсегда.
– А что случилось, – участливо спросил Фаддей максимально нежно и высоким тенором, – что произошло?
– Я вам открылась, вы помните нашу беседу?
Фаддей совершенно не помнил, но кивнул.
То, что я вам поведала, была исповедь, понимаете, которую католические священники вообще таят в глубине своей памяти до последнего вздоха…
– Бедняжки, сколько же дряни накапливается в их памяти, оттого и умирают эти бедные католики.
Фаддей это произнес негромко и как бы про себя, не требуя ответа, но редакторша взвилась и, четко произнося ему по слогам, сказала:
– Вы не католический священник, но вы были приличным человеком. И я плюну на вашу могилу, когда…
– Дорогая, а вы не можете уточнить ваши претензии… Может, я еще могу исправиться?
– Поздно, Фаддей Прохорович, ах как поздно. Если бы вы показали мне ваш текст, а не торопились его печатать, если бы я по старой нашей общей памяти могла бы его увидеть, я бы абсолютно четко показала бы вам эти чудовищные, эти подлые… да просто лживые…
– Да кто они такие – эти лживые и подлые…
Редакторша запнулась, немного подумала и нашлась:
– Мысли, ваши мысли – вот кто эти чудовища.
– А подробнее?
– Фаддей Прохорович, вы издеваетесь. Вы оскорбили всех, вы заметили, что с вами никто не разговаривает?
– Да, я просто счастлив, я и так перебрал общения. Всего доброго, дорогая, продолжим в другой раз.