Анна Родионова – Волшебный магазин (страница 5)

Чем оно закончится – неважно, главное, что они расстались, и, кажется, на этот раз всерьез.

«Завтра поеду к детям, сменю няньку, а то она совсем одурела: ни денег, ни выходных».

Уже две недели лил страшный дождь. Такой тропический, бесконечный на весь сезон, когда даже представить нельзя, что может быть солнце и сухая трава.

Дети сходили с ума на маленькой даче – отсыревший дом никак не мог согреться. Пили горячий чай, благо летний водопровод позволял набирать воду ведрами.

Туся делала перевод с чертова подстрочника и рассчитывала на хоть какой гонорар.

Саша возник внезапно, насквозь мокрый, без зонта, и счастливый, что ее видит.

– Всё, – сказал он, – мы разъехались. Теперь навсегда. Она вернулась в Питер.

Из соседней комнаты, где Саша писал сценарий, донесся его тревожный голос. Его сын заболел ковидом и теперь в госпитале.

И у Туси дочь в госпитале – ей пятьдесят пять лет, а решила покататься на роликах – два перелома со смещением. Не лучшее время валяться на больничной койке.

«Старшие наши чудят», – подумалось каждому из ведущих летопись своей жизни.

А ведь именно этим старшим досталось больше всего от той ситуации сорок с лишним лет назад, когда рухнули их семьи, устои, вера в родителей.

Но поверни все назад, останься она без Саши – страшно представить.

Сделали первый опыт – пожить вместе. Сняли квартиру в высоком доме – их окна выходили прямо на поле ипподрома. Саша стал звать Тусю Анной Карениной. Потом просто Анькой. Прилипло ненадолго.

Высунувшись в окно, они следили за забегами и делали свои ставки. Анька постоянно проигрывала. Она знала за собой это свойство – ни в карты, ни в лотерею, никогда ни в чем ей не везло. Везло в целом.

Утром ехала к детям, которые оставались с нянькой. Отправляла их в школу, младшего в детский сад на пятидневку. Сурово, конечно. Потом бежала к ипподрому. Потом опять к детям. Обед. Уроки. Потом к ипподрому.

Такие забеги изматывали очень, но впереди туманно светило лето.

День рождения Туся отпраздновала с Сашей и своим братом Колей.

Оба ехали на одном троллейбусе из центра, вышли на одной остановке и пошли в одну сторону. Саша заподозрил: брат или нет. Тот близоруко озирался и сверял по бумажке адрес. Попробуй не заподозри!

Вошли в лифт, и там Саша раскололся. Брат Коля был потрясен.

Посмотрели забег лошадей. Саша поставил на жокея в красном жилете. Брат Коля ничего не поставил – он по слепоте не разбирал цвета. Туся – на ярко-желтый камзол.

Выиграл Саша. Туся его поцеловала.

Ох, везучий был, но и работал как проклятый.

Душа у него болела за своих, преданных и брошенных на произвол судьбы. За сына, который отказался с ним общаться. Уехал в Тарту учиться на географа. За жену, ни в чем не виноватую.

Туся предприняла решительный шаг – пошла в женскую консультацию и попросила вынуть спираль. Тогда это был единственный способ избежать беременности, женщины объясняли так: матка думает, что она беременна и не принимает новых сперматозоидов. Именно это Туське не нравилось. Пусть не думает.

Детей было уже трое, но хотелось своего, общего, и лучше девочку. Саша тоже хотел девочку, прямо так и говорил: «Очень мне доченька нужна, Оленька».

Перед дачным сезоном Туся увезла детей в Коктебель – муж должен был сменить ее через полсрока. Саша одиноко домучивался у ипподрома, больше не интересуясь забегами. Жить было трудно, и надо было что-то решать – при категорическом отсутствии денег.

Туся тоже тосковала в Коктебеле – вода была холодная, дети не боялись, а она не хотела купаться. Ни разу не окунулась.

Общаться было особенно не с кем. Что делали? Собирали камни!

Здесь отдыхала знакомая редакторша с киностудии с внуком. Рассказывала, как приезжала в Коктебель девочкой с родителями и они общались с Волошиным. А потом хоронили. Тусю потрясло, что перед ней человек, который знал живого Волошина. Это в голове не помещалось.

Они все поднялись на гору к могиле Волошина. Дети и там собирали камушки. А Туся просто постояла. Она вспомнила, что Саша просил сходить в музей и передать от него привет хранителю. Пошла. Отыскала. Ей очень хотелось с этим Володей-хранителем поговорить о Волошине и о Саше. О Саше больше. Но в музее был ремонт. Ей с трудом удалось повидать этого Володю. И тот довольно равнодушно сказал спасибо и ушел ругаться с прорабом, который, как всегда, не понимал простых вещей.

Туся ушла. Еле дождалась приезда своей смены.

Это было на вокзале – приезд и отъезд. Дети и муж очень трогательно помахали ей вслед, и соседка по купе, с виду хиппи с большим рюкзаком, набитым камнями, умилилась: какая хорошая семья, какой муж, какие дети! Туся молча согласилась.

Хиппи взяла на себя инициативу и рассказывала свою жизнь до самой Москвы. Пропагандировала женскую свободу, восторгалась независимостью американок, которые борются за равенство во всем: и в оплате работы, и в выборе партнера, и при этом завидовала тихим семейным радостям. Тусю никогда не волновали принципы оплаты, потому что ей платили или не платили совершенно так же, как и мужчинам. А уж в выборе партнера она не собиралась ни с кем советоваться. Тихие семейные радости у нее тоже были. Она не видела смысла перебивать болтливую хиппи.

В Москве на платформе стоял Саша – такой дорогой, такой любимый, такой счастливый. Туся бросилась к нему и крепко прижалась животом, в котором уже жила Оленька.

Хиппи, обалдев, смотрела на эту встречу. У нее рушились моральные устои. И она поняла, что обманулась в этой семейной идиллии. И лучше продолжать хипповать и никому не завидовать. Она подняла свой неподъемный рюкзак с коктебельскими камнями и побрела к метро.

Туся, беременная повариха, варит два котла еды – суп с мясом в одном и две пачки макарон в другом. Команда строителей спит в сарае возле летней колонки. Саша мотается по складам в поисках всего – гвоздей, досок, балок, песка. Нет ничего.

Дети с восторгом наблюдают за стройкой. Самые лучшие каникулы.

Вечером все ходят на пруд купаться.

Поздно начали строить – в начале июля. Просто жить негде. А детей куда? А самим куда?

Бригада интеллигентная: бригадир-«бугор», доктор физических наук, два его зама – молодые инженеры. Два настоящих спеца – строители.

Строят по учебникам. Но выхода нет. Дом растет на глазах со всеми своими удачами и недочетами.

На запреты, на ограничения Татьяна истратила все нервы и силы, добиваясь разрешения на «восстановительный» ремонт. Получила.

Пока лето – можно жить беспечно. А потом? Лучше не думать.

Их стройка была первой в дачном поселке, в котором никто не строился с послевоенных времен – не было денег, не было разрешения и не было необходимости: дома стояли крепкие, построенные на века. Но рассчитанные на летний сезон. Заборов не было – все знали, что вон за теми кустами черной смородины начинается другой участок, а вот за малиной – любимые соседи, к которым тропа была вытоптана детьми основательно. Даже в дождь оставалась неразмытой.

Саша, который не был похож на человека, который умеет забивать гвозди, совершал ежедневные подвиги. Добывал, уговаривал, обнаруживал, добивался и доставлял.

Невыносимые обстоятельства требовали сверхусилий.

Но соседи и просто знакомые советовали заморозить стройку и поискать, пока не поздно, жилье в зимнем доме, и лучше в Москве.

Времена были самые глухие и безнадежные в политическом смысле: те, кто имели приличные условия, имели, но другим не давали. Это называлось «трамвайный закон», сформулированный еще в годы первобытного коммунизма: везунчики, которым удалось влезть в набитый трамвай, не желали никого больше впускать, а, наоборот, руками и ногами выпихивали новеньких, жаждущих прокатиться.

Летняя сказка заканчивалась – не удавалось построить дом с самого начала на новом месте с нуля за два месяца.

Самым душераздирающим было прощание со своими друзьями-соседями, деловито заколачивающими свои отслужившие сезон дома, доски ложились крест-накрест на окна. Все переезжали в свои московские квартиры, оставляя простор леса и нескученность обитания в угоду гарантированному отоплению и горячей воде в совмещенной ванной.

Выключался летний водопровод. А зимняя колонка была в конце улицы примерно через километр.

Туся, с животом, впала в истерику и умолила друзей не перекрывать летнюю воду. Те согласились, входя в обстоятельства. Разрешили подождать до белых мух. Потом неожиданно грянул сильный мороз, и не стало у них у всех никакой воды. Саше приходилось носить ведра от дальней колонки. Утром и вечером.

Все силы ушли на выживание. Куда-то исчезли легкость и нежность.

Котлы, грузовики, осенью пришли крысы и холод. Потом ушли рабочие, потому что кончились деньги.

Рванули из последних сил в сентябре. Туся, на сносях, прошла пешком пять километров лесом в аэропорт, там был телефон-автомат. Она раскрыла записную книжку и стала звонить подряд всем своим друзьям, знакомым, родным. Набрала пятнадцать тысяч. Вызвали бригаду обратно.

Выпал очень ранний снег, в самом начале октября.

Дети пошли в сельскую школу у станции. И это стало спасительным решением. Там уже учились дети некоторых зимующих жителей, которые вместе с деревенскими ходили туда лесной дорогой.

Саша сходил, поговорил с директором, тот долго и придирчиво спрашивал:

– Вы отец? Нет? А кто? Дядя? А с какой стороны дядя – отца или матери?