Анна Радклиф – Удольфские тайны (страница 4)

Эмилия несколько удивилась, услыхав, что он говорит о намерении остаться за границей, после того, как уверял, будто его присутствие в Париже так необходимо, что он с трудом мог вырваться оттуда на месяц или на два; но Сент-Обер слишком хорошо знал бахвальство этого человека, чтобы удивляться его словам: возможность отсрочки проектируемых перестроек подавала ему надежду, что они так никогда и не осуществятся!

Прежде чем разойтись на ночь, Кенель пожелал переговорить с Сент-Обером наедине; они удалились в соседнюю комнату и оставались там продолжительное время. О чем был разговор – никто не знал; как бы то ни было, Сент-Обер, вернувшись в столовую, казался расстроенным; тень грусти по временам отуманивала его черты, и это тревожило госпожу Сент-Обер, Когда муж с женой остались одни, ей захотелось спросить о причине его озабоченности, но ее удерживала деликатность, всегда отличавшая ее поступки. Она рассудила, что если бы Сент-Обер желал сообщить ей о причине своего беспокойства, то он не стал бы ждать ее расспросов.

На другой день перед отъездом Кенель имел вторичный разговор с Сент-Обером.

Гости, пообедав в замке, выехали, пользуясь прохладной порой дня, в свое имение Эпурвилль и на прощанье усердно приглашали к себе всю семью Сент-Обер; в сущности им не столько хотелось доставить удовольствие друзьям, сколько похвастаться перед ними своим великолепием.

После их отъезда Эмилия с радостью вернулась к своим обычным занятиям, прогулкам, беседам с отцом и матерью, которые тоже не менее нее радовались, избавившись от своих тщеславных и заносчивых гостей.

Госпожа Сент-Обер, жалуясь на легкое недомогание, отказалась от обычной вечерней прогулки, и Сент-Обер с дочерью отправились одни.

Они выбрали дорогу, ведущую в горы, намереваясь посетить нескольких старых пенсионеров Сент-Обера, которым он ухитрялся уделять пособия из своего скудного дохода.

Раздав бедным их еженедельный паек, терпеливо выслушав жалобы некоторых из них, смягчив их горести и недовольство добрым словом сочувствия и сострадания, Сент-Обер вернулся домой через лес.

– Люблю я этот вечерний сумрак в лесу, – молвил Сент-Обер, душа которого наслаждалась дивным спокойствием от сознания совершенного доброго дела. – Помню, еще в юности, этот сумрак вызывал в моем воображении целый рой волшебных видений и романтических образов; признаюсь, я и теперь не совсем нечувствителен к тому высокому энтузиазму, который будит мечту поэта: я способен подолгу задумчиво бродить в мрачной тени, вглядываться в сумрак и с восторгом прислушиваться к мистическому шепоту леса.

– Ах, милый отец, – сказала Эмилия с внезапно навернувшейся слезой, – ты описываешь как раз то самое, что я сама чувствую так часто, думая, что эти грезы свойственны мне одной! Но слушай! как ветер зашумел в верхушках деревьев! Как торжественна наступившая затем тишина! А вот снова повеял бриз, словно голос лесного духа, что сторожит лес по ночам. Но что за огонек мелькнул вдали? Исчез… а вот он снова появился у корня того старого каштана… Гляди, отец!

– Ты такая любительница природы, – сказал Сент-Обер, – а не узнала светлячка? Однако пойдем дальше, может быть увидим фей – они бывают иногда его спутницами. Светлячок дает свет, а они чаруют его музыкой и пляской.

Эмилия усмехнулась.

– Хорошо, папа, – сказала она, – если ты допускаешь такой союз фей со светлячком, то я сознаюсь, что я предупредила твою мысль и, пожалуй, решусь прочесть тебе стихи, сочиненные мною однажды вечером в этом самом лесу.

Решайся, отбрось колебание: послушаем причудливую игру твоей фантазии. Если она наделила тебя чарами, то тебе нечего завидовать и феям.

Если моей фантазии удастся очаровать твой ум, – сказала Эмилия, – то, конечно, мне не стоит завидовать феям.

И пока они шли по лесу, она прочла отцу сочиненную ей поэму о светлячке и о лесных феях.

Светлячок

Отрадна тень в лесу на мягкой мураве зеленой В летний вечер, когда пройдет освежающий дождь, Когда косые золотистые лучи сверкают сквозь листву И в разреженном воздухе реет легкокрылая ласточка! Но еще прелестнее наблюдать, как солнце отходит на покой. Наступят сумерки, и веселые феи Запляшут по лесным тропинкам, где цветы Не склоняют своих гордых головок под их резвыми играми. При звуках нежной музыки они танцуют до тех пор. Пока взойдет луна, и луч ее, пронизывая трепещущую листву И бросая светлые блики на землю, направит фей В ту чащу, где тоскует соловей. Там они перестают плясать, пока не замрет песнь грустная его — Безмолвные, как ночь, внимают они песне. И вот, растроганные сладкою Мелодией, они клянутся соловью, что будут охранять Приют его священный от вторжения людского; Когда звезда вечерняя опустится за горы И томная луна покинет свод небесный. Как станет грустно им, хотя они и феи, Если не подоспею я со своим бледным фонарем, И хотя им было б грустно без меня, но они неблагодарны и любви моей не ценят. Порою, когда путник запоздает в лесу И я попадусь ему на пути, желая посветить ему и помочь выбраться из леса, Они своими волшебными чарами заставляют меня сбить его с дороги И бросить его в грязи, покуда не потухнут звезды. Тогда они начнут мелькать пред ним в причудливых образах И подымают заунывный вопль в лесу. Тогда я в ужасе забиваюсь в свою норку. Но вот, глядите! крошечные феи вьются в хороводе Под веселые звуки труб, рогов и тамбуринов И звонких дудок и нежной лютни. Пляшут они вокруг дуба – пока не взойдет утренняя заря. Вон крадется в прогалине влюбленная чета, стараясь избежать царицу фей, Которая злится на их нежные чувства и ревнует меня. Вчера я ввечеру светил им в темноте, в траве росистой. Когда они искали алый цвет, чей сок способен избавить их от ее волшебных чар. Чтоб наказать меня, царица держит вдалеке свой резвый рой С веселой музыкой труб, лютней, тамбуринов, И если я приближусь к дубу, то она махнет своим волшебным жезлом — Танцы прекратятся и музыка замолкнет. Ах, если б мне добыть тот алый цвет, чей сок способен победить ее чары. И если б я умел извлечь тот сок и пустить его по ветру, Я перестал бы быть ее рабом и путников морочить, А стал бы помогать влюбленным, не боясь волшебниц. Но скоро рассеется туман в лесу, погаснет бледная луна, исчезнут звезды И станет грустно им, хотя они и феи, без тусклого сиянья моего.

Что бы ни думал Сент-Обер об этих стихах, он не мог отказать своей дочери в удовольствии надеяться, что он одобряет их. Похвалив ее поэму, он погрузился в задумчивость, и оба молча продолжали путь, пока не достигли замка; Госпожа Сент-Обер уже удалилась на покой. За последние дни она чувствовала слабость, недомогание и через силу перемогалась ради гостей; зато она теперь совсем расхворалась. На другой день у нее появились лихорадочные симптомы. Сент-Обер призвал доктора, и тот определил, что больная страдает той же горячкой, от которой он сам недавно оправился. Она заразилась, ухаживая за мужем, ее слабая натура не в силах была противостоять заразе, которая вызвала тяжелое изнурение. Сент-Обер удержал врача у себя в доме. Он вспомнил те чувства и размышления, которые томили его сердце в тот день, когда он в последний раз посетил рыбачий домик вместе с женой, и у него явилось предчувствие, что эта болезнь будет иметь роковой исход. Однако он скрыл это впечатление от больной и от своей дочери, стараясь, напротив, поддерживать в ней надежду, что ее неусыпный уход не останется напрасным. На вопросы Сент-Обера доктор высказал мнение, что исход болезни зависит от многих обстоятельств, которых он не в силах предвидеть. Но сама больная, по-видимому, твердо знала к чему дело клонится, и это можно было прочесть по ее глазам. Она часто устремляла взор на своих встревоженных родных с выражением жалости и нежности, как будто предвидела ожидавшую их печаль; ее взгляд, казалось, говорил, что только ради них она сожалеет о жизни. На седьмой день наступил кризис. У доктора было очень озабоченное лицо; она это заметила и, воспользовавшись минутой, когда ее родные вышли из комнаты, сказала ему, что она предчувствует близкую кончину.