Анна Пронина – Ленка в Сумраково. Зов крови (страница 20)

А еще взгляд Ленки зацепился за живые алые цветы, лежавшие в нише под барельефами.

— Ленк, а Ленк, ты чего? Ленина никогда не видела? — Лариса дернула Ленку за рукав, выводя из оцепенения.— Не видела. То есть Ленина видела, а кто это рядом с ним? Это же не Маркс, да? Я раньше и не замечала… И вон даже кто-то цветочки им положил.

— Да? Так это Богданов. Его в девяностых налепили. А цветы — так ноябрь же! Седьмого и восьмого числа праздновали очередную годовщину Великой Октябрьской социалистической революции, — пожала плечами Лариса, как будто речь шла про Восьмое марта. — Ой, да не делай такие глаза. У нас тут каждый второй —коммунист. У вас в Сумраково, кстати, тоже.

— Это потому, что стариков много? — Ленка наконец отвела глаза от двух неживых призрачно-белых лиц.— Сумраково место непростое, с историей. Про Богданова-то слышала? — спросила Лариса и взяла Ленку под руку. Вместе было и теплее, и проще сопротивляться ветру.

Ленка помотала головой, а потом вспомнила фамилию, которую видела на книжках, найденных в отцовском доме.— Ты про писателя? У отца в доме какие-то его труды были. Но я не придала значения.

— «Красная звезда», наверное? Да ее тут только кошки не читали. Это фантастический роман, написан еще в начале двадцатого века, когда и ракеты на земле ни одной не было, а рассказывает про марсиан. Мол, они придумали рецепт вечной жизни: всего-то и нужно постоянно обмениваться кровью — переливания делать. Старики благодаря крови молодых выздоравливают от болезней, обновляют организмы, а молодые сами, пока сильные, справляются. Вот профиль автора этой книги, Александра Богданова, ты и заметила на здании вокзала.— Ого! А почему он рядом с Лениным? — уточнила Ленка.

— Александр Богданов был не просто писатель, а ученый и революционный деятель. С Лениным был знаком лично и довольно близко. А Ленин был хорошо знаком с его теорией про обмен кровью.

Лариса остановилась, поправила шапку и продолжила:

— Понятно, что партийная верхушка очень хотела бы продлить себе жизни. А лучше и вообще не помирать. И Богданову помогли открыть целый институт крови в Москве. Все ради того, чтобы его теорию с переливаниями проверить. Говорят, это заведение и сейчас работает. Вместе с Луначарским и Горьким Богданов даже мечтал создать что-то вроде особой «пролетарской религии»… И все кровь… Кровушка! Но ничего не вышло: в те далекие годы про резус-фактор Богданов ничего не знал. Никто не знал — не открыли его еще. А Богданов сделал несколько переливаний со своими студентами в институте, и вроде все шло неплохо, пока ему какой-то больной паренек не попался. Они кровью с ним поменялись, и Богданов помер. То ли дело в резусе было, то ли в болезнях подопытного — теперь не разобрать, — вздохнула Лариса.

— Ничего себе! А при чем тут Николаевка и Сумраково? Почему профили Ленина и Богданова здесь повесили? Я вот раньше про такие идеи вообще ничего не знала, — продолжала допытываться Ленка.

— Ох, погоди, сейчас расскажу.

Впереди уже показался Ларисин дом. Вся дорога заняла минут пятнадцать, не больше, но и хозяйка «Сказки», и Ленка успели порядком продрогнуть. Лариса продолжила свой рассказ только после того, как они отогрелись горячим чаем.

— Богданов этот очень уж ратовал за коммунизм, социализм и житье по правилам коммуны. А коммуна — это, проще говоря, когда целая деревня живет как один дом. Все продукты, куры, яйца, животина — в одном месте, все общественное. Захотел есть — приходи в столовую, там бесплатно покормят. Захотел помыться — иди в общую баню. Как бы нет вообще ни частной собственности, ни личной… Я в терминах не сильна, но смысл понимаешь? И вот когда помер Богданов-то, его последователи и решили в память о нем такую коммуну сделать, чтобы не только еда общая, но и кровь — одна на всех. Как бы по его завету. Под коммуну выбрали Сумраково. Он, говорят, здесь детство провел — то ли к бабке ездил, то ли к тетке, не помню.

— А я-то думала, почему в деревне на участках ни одного хлева не видно. Тишина такая, будто в Сумраково ни петуха, ни коровы… Это теперь как традиция, да? — догадалась Ленка.

— Ну не совсем. Сперва да, не строили даже и сараев. А потом то ли овраг глубже стал, то ли не приживается скотина на склонах — не знаю… Говорят, там руда какая-то под землей. Может, она влияет, а только кроме кошек и собак — все мрут. Но вот у нас в Николаевке с животными никаких проблем.

— И что, вся коммуна кровью менялась, реально? — не могла поверить Ленка.

— Говорят, менялась. Там старые казармы видела у железной дороги?

— Видела.

— Вот в них медпункт был. Привезли какую-то по тем временам суперсовременную технику и делали переливания. Как на работу туда ходили. Сегодня ты донор, завтра уже тебе льют.

Ленка ощутила холод, словно опять оказалась на ноябрьском ветру.

— И долго это продолжалось? — спросила она.

— Да не очень, — заверила Лариса. — Я же говорю: в то время врачи еще многого не знали про устройство человека… И лекарств мало было. Пенициллин и тот начали применять только в годы Великой Отечественной. Так что как взрослые и дети от непонятных недугов помирать стали, так и прикрыли коммуну имени Богданова. Кажется, в пятьдесят девятом или шестидесятом. Присоединили людей к николаевскому совхозу. Да только эксперименты эти с кровью народу даром не прошли…

— Что это значит? — Ленка смотрела на Ларису огромными от ужаса глазами, всем телом ощущая, как сплетается в единую вязкую паутину то, что своими глазами видела в казармах, то, что чувствовала нутром, находясь в Сумраково, и то, ради чего она вообще оказалась в этих краях.

— После всех этих кровавых экспериментов Сумраково очень изменилось. Старожилы говорили, что раньше над названием деревни все смеялись, а потом не до смеха стало — люди и правда будто в сумрак погрузились. Стали видеть то, чего видеть не положено… Потустороннее. Да только времена были безбожные, говорить о таком было не принято, все и молчали. Однако ж стали через Сумраково не только обычные товарняки да электрички проезжать, но еще и поезда-призраки. Куда, откуда они едут — никто знает.

Ленка поежилась. Она вспомнила, как иногда ей казалось, что по железной дороге мчится очередной состав, но стоило поднять глаза на противоположный склон, как шум поезда исчезал.

— К началу девяностых в Сумраково почти никого не осталось, — продолжала рассказ Лариса. — Одни в дурку переехали, другие в город, а кто и вовсе помер. А потом новое поколение прознало, что там земля дешевая. Бабылевские понаприехали, понавыкупали дома с участками под дачи. Ну и лет пять жизнь кипела. Но потом, видать, азарт угас — с коммуникациями тяжело, до цивилизации добираться неудобно. Да только как бросишь дом и землю? Пообжились уже, родителей пожилых сюда привезли… Помню бабу Катю Еремееву. Она салфетки и скатерти кружевные вязала, на базаре потом продавала. Еще была бывшая учительница музыки, она у нас в клубе детей учила: кого на флейте, кого на фортепьяно. Ну да бог с ними. То есть мир праху. Так в Сумраково одни старики и остались. И оно все пустело потихоньку: пенсионеры на тот свет отправлялись, а новых жителей уж больше не прибавлялось. Сколько там у вас сейчас жилых домов? Тридцать? Сорок? А брошенных — с пару сотен, не меньше. Это в Николаевке поди всех выучи, ни за что не запомнишь такую кучу народа. А в Сумраково раз сходи погулять — всех живых поименно знать будешь.

— А вот про казармы, где кровь переливали, можете еще рассказать? — Ленка хотела узнать побольше про Андрея, но не решилась задать о нем вопрос в лоб.

— Про казармы? — Лариса посмотрела Ленке в глаза, чувствуя, что ее интерес неспроста. — В казармах тех еще до коммуны строители железной дороги жили. Сперва хотели станцию в Сумраково сделать. Это место по-другому ж лет сто назад называлось: Сумароково, кажется. Ну вот и станцию хотели назвать Сумароково. Но потом все-таки в Николаевке решили. А казармы после коммуны в склад превратили, потом в девяностые вроде как магазин был, потом бросили, и они какое-то время пустые стояли. Ну а лет пять назад там сторож поселился. Так и живет.— Сторож? — Ленке показалось, что она ослышалась. — Какой сторож?

— А ты с ним не познакомилась еще? Андрей же. Видела небось — бородатый такой, улыбчивый. — Лариса изобразила широкую кривозубую улыбку Андрея.

— Видела, — согласилась Ленка. — А разве он сторож? Как-то не произвел такого впечатления…Лариса хмыкнула.

— Может, и не произвел, да только с ним лучше дружить, если в Сумраково живешь.

— Это почему? — Ленка отхлебнула остывшего чаю.

— Да вот такой интересный человек этот сторож… Шутка есть такая, анекдот: «Продается трактор. На ходу. По цене лома. Спросить у колхозного сторожа». Не слышала? Ну вот теперь знаешь.

— Ларис, ну расскажи нормально! Чего ты от меня поговорками отделываешься? — пристала Ленка.

— Ох, Лен, ну вот так и сторожит он: где плохо лежит — себе возьмет, что сможет — продаст, что местным не продать — у себя хранит. Говорят, собирается магазин открывать в селе покрупнее, километров через пятнадцать от нас дальше по трассе.

— Да ладно? — Ленка едва не поперхнулась чаем. — И что, все про это знают?

— Все не все, а кто надо знает. Так что имей в виду. Чудной он. Наглый, хамоватый и чудной. В плохом смысле. Думаю, что место, в котором человек селится, его все-таки меняет. Шутка ли — жить там, где люди с кровью ритуалы проводили…