Анна Приходько – Купчиха. Том 1 (страница 2)
Пётр Николаевич обеспокоился отсутствием дочери. Увидев распухшее лицо, сжал кулаки.
– Лисонька моя рыжевласая, – запел он сладким голосом. Но голос дрожал, кулаки сжимались сильнее. – Кто обидел мою доченьку, свет моих очей и мою жизнь?
Евгения смотрела на отца отрешённо и молчала.
Отец присел рядом, провёл рукой по волосам, дочь уткнулась в его плечо и начала всхлипывать.
– Женился он, папенька, позавчера.
– Кто? – отец убрал руку с головы дочери.
– Ва-ню-ю-ю-ю-ша…
– Ой, дурёха, – прошептал Пётр Николаевич, – влюбилась в шута этого всё-таки. Угораздило тебя… Да что же ты в нём углядела-то? У Сапожникова сын и то поприятнее будет: лицо как у ангела. А этот? Бревно неотёсанное…
Евгенька вздохнула глубоко.
– А я что-то давно его не видывал. Кто же тебе напел новости такие, лисонька?
– В кузнице мальчишка, у отца-то его ничего не выведаешь, – дрожащим голосом ответила девушка.
– Разберёмся, жена не стена. И как это до меня не дошло-то такое событие? Я не слыхивал про свадьбу. А женился-то на ком?
– Сказал мне мальчишка, что на дочери бабы Фани из соседней деревни.
После этих слов Евгения зарыдала ещё сильнее.
А отец вдруг расхохотался. Аж слёзы из глаз брызнули.
Евгения успокоилась, уставилась на отца.
– Это откуда ж у бабы Фани дочка-то появилась? Она померла давно, дочка-то… Да и старше меня она была годов на двадцать. Ой, рассмешила ты меня.
Евгения вспыхнула, сжала губы, вытерла слёзы.
– Не нужен он мне… Но и другим его не отдам. Уж вы, папенька, позаботьтесь об этом. Хочу смотреть на него каждый день, но мужем моим он не будет. А за Сапожникова сына замуж выйти я согласна. Пусть знает Ванечка как смеяться над дочкой купеческой, пусть знает…
Пётр Николаевич встал с кровати, выпрямился.
– Ну то-то же… А то Сапожников того и гляди другую жинку сыну подыщет. А зачем нам другие, когда моя лисонька и его ангел венчаны будут вскорости.
Евгенька встряхнула головой, огненные волосы рассыпались по плечам, словно пламя занялось.
– Я бы и за Ванюшку замуж пошла… Но вам, папенька, ни к чему такому желанию следовать, кровь нашу купеческую портить. А если он будет на виду, я спокойной стану.
– Ну как я могу тебе отказать, лисонька моя? Будет по-твоему, и слёз больше не лей. Найду я шута твоего горохового, вырву из лап невест ненасытных…
После этих слов Пётр Николаевич вышел из дочкиной комнаты, потом вернулся и произнёс:
– А к ужину-то спустись… Кабанчик молоденький ждёт тебя. Специально для Евгении Петровны прислал лесничий с запиской приложенной.
Евгения покачала головой.
– Нет аппетита у меня, папенька. Отправьте благодарность от меня, чтобы обид не было…
Когда отец закрыл дверь, Евгения присела на стул у зеркала.
Долго смотрела на себя, потом заплела две косы, завернула их вокруг затылка, намазала губы кусочком свёклы.
Улыбнулась во весь рот.
– Будешь ты, Ванечка, у меня на виду, никому тебя не отдам. Мой ты, слышишь? Мой навсегда, только я неприступная для тебя. Рыжая лисица, но с губ моих не напиться.
За то, что мальчишка из кузницы обманул купеческую дочку, его наказали.
Когда мальчишке всыпали уже довольно много плетей, Евграф Силантьевич запустил в палача кусок раскалённого металла. Тот не успел увернуться и со страшными воплями рухнул наземь. Мальчишка от страха вскочил и побежал куда глаза глядят.
В тот же день за нападение на человека при исполнении своих обязанностей Евграфа Силантьевича заковали в кандалы и отправили на каторгу.
Иван обо всём этом узнал намного позже, когда вернулся в родную деревню.
Кинулся в кузницу, а там пусто. А люди сразу поведали о случившемся. Сидел Иван в кузнице на любимом пеньке отца и лил горькие слёзы. О том, что на днях к Евгеньке сваты прибудут, тоже узнал от людей. Оплакал отца и опять пошёл в дом Полянских.
– Отдай мне Евгеньку, Пётр Николаевич, ну не будет ей счастья с другими, – взмолился Иван.
Но Пётр Николаевич тотчас вызвал стражу, и парня выставили на улицу.
На дворе стоял 1914 год.
Евгенька, узнав о возвращении Ивана, тотчас выбежала из дома.
– А ну, стой, – выкрикнул и выбежал следом за ней отец.
Евгения оглянулась и стала бежать быстрее. Отец за ней. Когда настиг дочь, схватил в охапку и потащил домой, приговаривал:
– Свадьба скоро, а она бежит к шуту этому. Тут он будет, никуда не денется, но бродить около него ты не будешь. Так и знай. Мне позор не нужен. Что люди-то скажут?
Евгения пыталась вырваться, но отец держал её крепко. А потом взвалил на плечо. Дочь кричала на всю улицу, визжала.
– Да уймись ты, лисонька, – шептал отец. – Ну не позорь ты голову мою седую. Ну сама же замуж захотела. Чего теперь воду мутить? Тебя муж-то приструнит немного. А за такое и плетями отходит ненароком. И я уже помочь не смогу, он будет твоим хозяином.
Евгения продолжала вырываться, а потом укусила отца за ухо. Тот взвизгнул, но бунтовщицу не отпустил.
Кое-как донёс её до комнаты и запер там. Евгения поначалу стучала в дверь, кричала, а потом притихла. К вечеру отец поднялся к ней, хотел поговорить, а она и разговаривать с ним не стала. Сидела молча. Пётр Николаевич и так, и эдак пытался правоту свою доказать.
– Ну ты как мать, ей-богу. Упрямого вола можно быстрее приручить, чем тебя. Ну иди, иди к своему Ваньке, только осторожно, вечереет. Я, пожалуй, с тобой пойду. И сплетен меньше будет. Всё-таки как-никак отец тебя сопровождать будет. Мало ли что нам в кузнице требуется.
Евгения бросилась к отцу на шею, всю рубаху намочила слезами радости.
– Собирайся, пойдём навестим твоего кузнеца. Заодно и крестик отца ему передам да поинтересуюсь, где он пропадал столько времени.
Евгения накинула на себя шаль, взяла отца под руку.
Шли до кузницы долго. Медленно вышагивали по тропинке. Ещё никогда в вечернее время Евгенька вот так с отцом не прогуливалась.
– Что же ты в нём нашла? – всё сокрушался отец. – Ну вот что в нём такого? И как я, по-твоему, держать его должен при себе? Он человек вольный, куда глянет, туда и полетит.
Нет у меня былой власти, лисонька. Вот если бы тогда не было законов этих, заставляющих нас, благородных людей остаться без силы рабочей, то я его приструнил бы быстро. А тут… На всё воля Божья…
Но он от тебя никуда не денется, чувствую я… Такой любви, как у него, не сыскать на всём белом свете. Вот смеюсь я над ним, а самому стыдно делается. Я мать твою вот так же любил, насмотреться на неё не мог. Она была вся такая тоненькая. А кожа белая-белая, почти прозрачная. Мне её отец говорил: «Береги мою доченьку, в обиду не давай, от болезней защищай». А я не защитил…
Пётр Николаевич вдруг остановился. Оглянулся назад.
– Вот по этой тропинке мы с ней прогуливались. Вот так она меня, как ты сейчас, держала.
Была у меня хрусталинка и лисонька, а теперь только лисонька осталась. Мать твоя быстро смекнула, что из меня можно верёвки вить. И чего только она не просила у меня! А я на всё был готов, всё исполнял.
Когда тебя она носила, фазана ей захотелось. Встанет подле меня и плачет, и дрожит вся, как от холода. На улице был январь-батюшка. Мороз свирепый, ветер, метель.
Троих я на Кубань отправлял за фазаном. Один вернулся только. Остальные с бурей не справились. И вот прямо перед твоим рождением приготовили ей тушку, а она аж плакала от счастья… А ночью тебя родила.
А ты как огонёк выскользнула из неё. Маленькая, а крикливая! Копна рыжих волос да дюже длинных, никогда я не видывал такого у новорождённых.
Сонечка плакала, глядя на тебя. И я рыдал рядом…
Вот так потом и жили втроём. Спала ты между нами. Мы с матушкой твоей тебя одновременно в височки целовали, а ты млела и засыпала мгновенно. А днём неспокойной была.
Я просыпался рано. Встану, а мои девоньки спят ещё. И сидел, любовался… Но погубило моё счастье сильное мужское желание.