Анна Приходько – Кромка льда (страница 2)
И так было всегда.
Речка Сухонькая медленно несла свои воды. На ней редко было неспокойно. Обычно волновалась она по осени, когда начинались ветра и дожди. Река бушевала недели две, а потом лёд сковывал её и останавливал.
– И я как эта река, – каждый раз говорила Марфа Игнатьевна. – Вроде и двигаюсь, но лёд меня не пускает. Вот так, Тамара! Сложно, очень сложно из свободного человека стать несвободным.
– Что ты, бабушка? Отчего же несвободна? Ходишь к реке, ни у кого не отпрашиваешься. Это вот мне приходится всё у вас спрашивать.
– Ты ещё мала! Я говорю не о физической свободе, а о духовной!
Бабушка махнула рукой.
– Давай стирать, поздно уже. Затемно возвращаться будем, а всё из-за твоих завязок…
Тамара обиженно поджала губы и подумала: «Ага, из-за завязок, как же!»
Пока бабушка замачивала в реке бельё, Тамара вспоминала подслушанный утренний разговор.
– Наська, коза ты драная, – ворчала Марфа Игнатьевна, – когда ж ты за голову возьмёшься свою?
– Мама, уймитесь! Ради Христа! Сколько можно?! – Настасья топнула ногой.
– А сколько можно? Кого ты родила от этого пролетариата? Ладно, Томка ещё мозговитая девчонка, а на Сеньку взглянешь, так стыдно становится.
– Не смейте, мама, сына моего обзывать! В нём течёт ваша кровь!
– Моя кровь течёт только во мне! Но к твоим детям это не относится. Не мешай его кровь с моей, опомнись!
– Я уже столько лет с ним живу, неужели нельзя свыкнуться?
– Да ты хоть сто проживёшь с ним – не приму никогда, не прощу, что ослушалась меня!
Настя быстро натянула на себя рабочий халат, потом сняла, свернула его и положила в сумку.
– Я в ночь, покормишь моих, – грубо сказала она матери.
– Ещё чего, сами возьмут. Я стирать пойду с Томкой. Ты ничему не научилась, достойна своего пролетариата.
– Хватит! – Настя подскочила к матери, посмотрела на неё сверху вниз.
У Марфы Игнатьевны глаза засверкали, она оттолкнула от себя дочь.
– Не смей на мать кричать! Если б не я, то вы уже давно бы на поселении брюхи надрывали.
– Как же, если б не вы! – Голос Насти дрожал. – Позабыли вы, маменька, о своих приключениях. Что вы там о крови моих детей говорили? Напомните-ка!
– Ш-ш-ш… – Марфа Игнатьевна зашипела, завертела головой. – Не смей! Нашла что вспомнить!
– Да вы не забывайте, и всё у нас будет хорошо! До завтра, матушка!
Настя хлопнула дверью изо всех сил.
– Коза… – прошептала ей вслед Марфа Игнатьевна.
Тамара тяжело вздохнула.
Вспомнила ещё об одном утреннем приключении. Неожиданно и неизвестно куда пропал её дневник. Всё обыскала Тамара. И в стол отца заглянула, и в комод матери, и у бабушки поискала: как сквозь землю провалился.
А ведь только три дня назад лежал в столе под двумя толстыми книгами сказок. Прятала его Тамара от всех. Писала там всё, что думала и видела.
А тут захотелось быстро разговор матери и бабушки записать, а некуда.
Расстроилась Тамара сильно. Так задумалась, что не откликнулась на зов бабушки.
Уже когда та стояла рядом и норовила схватить внучку за ухо, услышала:
– Горе с тобой одно! Ты оглохла, поди?
– Нет, – помотала головой Тамара. – Не оглохла, задумалась я.
– Задумалась она! Иди полощи, а я выжимать буду.
Тамара стирать в реке не любила, она вообще не любила стирать.
Руки после воды опухали, покрывались волдырями. То же происходило и с телом, когда купалась в реке.
Мать Тамару берегла, к реке не пускала, для купания носила воду из колодца.
А бабушка говорила:
– Это всё от лени ейной! Пусть стирает, привыкнет, и всё пройдёт.
Не проходило. Три дня после стирки в реке Тамара не могла ничего брать в руки, волдыри лопались и доставляли страдания.
Но никому до этого не было дела.
Только Настя жалела дочь, мазала раны дёгтем и кормила с ложечки. Ровно через три дня от волдырей не оставалось и следа.
– Бабуль, а расскажи мне о дедушке, – стараясь держать мокрую простыню двумя пальчиками, попросила Тамара.
– Нашла что спросить, – пробормотала Марфа Игнатьевна. – Чего это тебе надобно вдруг стало о нём услышать?
Тамара пожала плечами:
– Так… Просто интересно. У Вари дедушка есть, у других детей тоже, а я о своём и не знаю ничего.
– Лучше и не знать! От любопытства нос вырастет, никто тебя замуж не возьмёт с длинным носом.
– Не вырастет, – обиженно произнесла Тамара, – не бывает так!
– Ещё как бывает! – Марфа Игнатьевна выпрямилась, бросила только что выжатую почти насухо простыню в воду, чем невероятно опечалила девочку. – Давай полощи, любопытная!
– Ой, рыбка, – воскликнула Тамара.
– Рыбка, рыбка… – Марфа Игнатьевна стала всматриваться в речную гладь. – Нет в этой реке рыбы. А раньше была, много было рыбы. По эту сторону реки и по ту стояли рыбацкие домики.
У реки была хозяйка Анна Гавриловна. Весь улов забирала, продавала и копейки платила рыбакам.
А бывало и не платила, если на левом берегу поймали больше, чем на правом. Рыбаки друг у друга рыбу воровали. И до убийства доходило.
Анна Гавриловна деньги гребла, а отношения рыбаков её не волновали.
Когда богатеи всякие приезжали побаловаться удочкой, рыбакам ловить запрещалось.
И вот однажды к Анне Гавриловне приехал один богач с женой и дочкой. И жена, и дочка – красавицы неземные.
Богач этот устроил завтрак прямо на берегу. На белом покрывале разложил еды всякой. Анну Гавриловну пригласил.
Сидит её муж на покрывале, а Анна Гавриловна голову ему на колени положила, косу свою тугую расплела, распластались волосы по его ногам.
А дочь богача смотрела и завидовала. Мечтала, что будет у неё жених вот такой красоты, как муж хозяйки реки, и она вот так же волосы распустит.
Пока родители ели, пили, пели, ловили рыбу, дочка богача собирала блестящие раковины перловицы[1].
Да так увлеклась, что к лесочку подошла. А там вдруг тень мелькнула. Девчушка любопытная была, не хуже тебя, за тенью метнулась.
Тень оказалась пареньком. Когда тот оглянулся, девица обомлела. Такой красоты она ещё не встречала.
Его смуглое лицо было словно высечено из камня самым талантливым скульптором. Скулы, нос, разрез глаз – всё было настолько гармоничным, что не верилось в существование этого создания.