Анна Платунова – Потустраничье (страница 8)
– А теперь спи, спи, детонька. А я рядом посижу.
Катенька думала, что после увиденного заснуть не сможет, но новый сон сморил её быстро. Поначалу она ничего не видела, только тьму, но вот заблестел маленький голубой огонёк, и Катенька устремилась к нему. Огонёк рос, приближался. Можно было увидеть кукольную головку, сжатые ручки и ножки. Игрушка шевелилась, открывала крохотный ротик, зевала. Малыш! Это же живой младенчик! Катя посмотрела на свой живот. Из него вилась голубая ниточка, связывающая её и младенчика. Катенька протянула руки к малышу, но в ту же секунду вздрогнула от сильной боли. Ниточка, прекрасная голубая ниточка беспомощной плетью повисла вдоль живота.
Сон, сон. Это всё опять дурной сон. Боль не уходила. Катя перевернулась на другой бок и почувствовала холодную липкую лужицу под поясницей.
***
В больничной палате было тесно. Четыре койки с одной стороны и четыре с другой занимали женщины разных возрастов. Беременные на сохранении, одна после аборта и двое после операции: бабулька семидесяти лет и Катя. Врач, строгая, подтянутая, вошла в палату и направилась к Катеньке.
– Как самочувствие? – женщина аккуратно присела на край кровати и принялась изучать документы. Девушка молчала. – Слава Богу, операция прошла удачно.
– А ребёнок?
Женщина закрыла карту и сочувствующе посмотрела на девушку.
– Вы не были беременны.
– Неправда, – прошептала Катя.
– Это был пузырный занос. Сложное заболевание, при котором…
– Неправда! – Катя взвизгнула. Вся палата внимательно смотрела на скандалистку. – Ребенок был, мне врачи говорили. И УЗИ, я делала УЗИ.
– К сожалению, мы живем в такое время, где не каждый специалист является таковым. Мне очень жаль.
Женщина встала и направилась к выходу.
– Доктор, я ещё смогу иметь детей? – спросила Катенька.
– Нет никаких гарантий. С таким большим заносом мне не приходилось сталкиваться в своей практике. Но при адекватном лечении есть шансы сохранить репродуктивный потенциал с возможностью последующей нормальной беременности. Будем надеяться на лучшее.
Ося не навестил Катю ни разу за всё время её пребывания в больнице. Свекровь единожды позвонила. Сказала, что она так и знала, она видела, кого берёт её сынок, и вся вина лежит полностью на Кате. И вообще, нужно было сначала проверить её, затребовать анализы, а потом звать замуж. Достаточно было взглянуть на эту малахольную, чтобы понять: из неё ничего путного не выйдет. Монолог продолжился рассуждением о неполноценности семьи без детей и завершился издевательским вопросом: понятен ли Кате её намек или ей требуется пояснить более конкретно? Катя даже не плакала. И совсем не удивилась, по выписке из больницы обнаружив свои вещи в свекровиной квартире. Упакованные в пакеты у стенки. Подхватив пакеты, Катенька вышла из ненавистной сороковой квартиры. Она в нерешительности постояла на лестничной клетке и надавила на дверной звонок сумасшедшей соседке. Но дверь не открывали. В школу Катя так и не вернулась. А ещё через полгода шумный плацкартный вагон увозил её далеко-далеко, к северным холодным водам.
***
– Вера Борисовна, можно? – курносая медсестра просунула голову в приоткрытую дверь.
– Да, Надюша. Что там у тебя? – женщина сняла очки, зажмурилась и потёрла переносицу.
– Пришёл повторный гистологический анализ Балабановой.
– А, это той девушки с пузырным заносом. Ну давай сюда.
Медсестра нерешительно протянула бумагу.
– Вера Борисовна, результат тот же. Это не трансформированный хорион. Это… кусок свинины…
Вера Борисовна внимательно просматривала результаты. А медсестра растерянно продолжала свой монолог:
– Свинина в матке – кому скажи, не поверят. Хотя… Помню, бабушка мне рассказывала, что есть ведьмы такие, они детей в утробе материнской воруют. И меняют на кусок свинины или уголь. Если уголь – то мать умирает, а со свининой ничего… Выживает.
Врачиха в недоумении подняла глаза на медсестру.
– Надя, что вы чушь какую-то мелете. У вас работы нет?
Смутившись, медсестра поспешила удалиться из кабинета.
– Да уж, специалистов с каждым годом становится всё меньше и меньше.
И, с раздражением положив на рабочий стол гистологическое заключение, Вера Борисовна принялась писать вменяемый отчёт.
Муза
Анна Платунова
Никто не знает, что внутри меня расползается чернота, течёт по венам, перемешиваясь с кровью. Мне порой даже кажется, что воздух, который я выдыхаю, отравлен этой тьмой. Ночью особенно тяжело: проснувшись, я пугаюсь, что затопила комнату чернотой, надышала её. Тогда я бегу к окну, торопливо дёргаю пластиковую ручку – быстрее, быстрее. Занавески взмывают вверх и опадают, как обмякшие крылья. Я дышу, дышу и никак не могу надышаться. Мне всё мало. Вчера ночью влезла на подоконник и долго смотрела вниз. А что если? Вдруг поток воздуха подхватит меня, унесёт прежде, чем я коснусь земли. Коснусь. Какой милый эвфемизм. Меня размажет в лепёшку, так что мало не покажется. Никаких крыльев. Никакого волшебства. Ничего нет. Только одинокая девушка на подоконнике.
Самоубийство. И слово какое колючее, некрасивое. Шипит, словно змея. Однако я привыкла называть вещи своими именами. Но точно ли я хочу шагнуть в пропасть? Или это крик в пустоту: ты слышишь меня? Ты слышишь меня? Я на грани, я упаду сейчас. Да что там: я давно уже падаю. Кто же подхватит меня?
На работе – я работаю бухгалтером – никто ни о чём не догадывается. Девушки, что работают рядом, привыкли к тому, что я молчалива и мало улыбаюсь. Мы иногда разговариваем о цветах, о даче, о смешных роликах на Ютуб. Котики, щенки, забавные детишки. Но чаще я просто смотрю в экран компьютера. Ряды цифр выстраиваются в моей голове, на время вытесняя тьму. Не потому, что я люблю свою работу, но простые логические действия придают жизни кажущуюся правильность. Мнится, будто всё идёт так, как надо, пока я не выхожу вечером на улицу.
Осень обволакивает меня со всех сторон, принимает в свои влажные объятия, пахнущие сыростью и тленом. Дождь. Тьма и дождь. И больше ничего нет в этом мире.
Я не то чтобы хочу умереть. Наверное, не могу представить, как это, когда меня не станет. В это невозможно поверить – я всё равно где-то буду. В том-то всё и дело: я хочу быть где-то, но не могу больше и дня оставаться в этом мире.
Я никому здесь не нужна. Мама умерла, папа оставил нас, когда я была ещё ребёнком, с тех пор я ничего о нем не слышала. Я никому не разобью сердце, если уйду так рано.
Только одно пока удерживает меня на краю: а что если нет другого мира? Что если чернота поглотит меня окончательно? Только и ждёт, чтобы с чавканьем засосать меня.
Да или нет? Да или нет? Два ответа, как две чаши весов, склонялись то в одну сторону, то в другую. Вечером шорох капель по стеклу шипел, шелестел: «Да, да, решайся». А утром серый, бледный луч, пробившийся сквозь занавески, такой же слабый, как моя решимость задержаться здесь ещё ненадолго, говорил: «Подожди один день, только один день».
Наверное, поэтому я и села однажды перед пустым листом документа Word, глядя на него с недоверием. Я привыкла работать в Excel и в специальной бухгалтерской программе, а белый чистый лист, на котором не было ни одного знака, внушал недоверие и страх. Что он сулил мне? Чем его заполнить? Он не давал никаких намёков и никак мне не помогал, в отличие от привычных интерфейсов. Я надеялась записать свои мысли и как-то разобраться с ними. Разложить по полочкам, выстроить в столбцы, подбить баланс и наконец определить, в минусе или плюсе я нахожусь.
Мои руки легли на клавиатуру, погладили клавиши.
«Я не хочу жить».
Напечатанные строчки казались выпуклыми и до невозможности реальными. Я будто только сейчас осознала эту мысль, словно произнесла её вслух. Капельки тьмы выплеснулись из моей души и застыли словами на экране.
«Я не хочу жить. Пыталась понять, когда впервые ощутила это чувство пустоты и бесполезности мира. Наверное, всегда носила в себе эту червоточину, которая с годами разрослась до размеров моей души. И больше не осталось ничего внутри, одна оболочка».
Больше я ничего не смогла добавить. Сидела, уронив голову на руки, слушая мерный шум процессора, да так и уснула. Проснулась посреди ночи, не понимая, где нахожусь. Потом вспомнила: села подводить баланс своей жалкой жизни, но задремала. Я посмотрела на экран, хотя прекрасно помнила, о чем успела написать. И вдруг распрямилась на стуле, откинула с лица волосы, провела рукой по лбу. Я, может быть, ещё сплю? Но всё было реальным: комната, стол, матово светящийся экран. Вот только текста стало гораздо больше. Я пробежала глазами по строчкам.
«Я ведь была счастливым ребёнком. Помню, даже осенние ливни не вызывали тоски. Ноги мокрые, куртка насквозь, с головы потоки воды, а домой не загнать. Мама отругает, стащит мокрую одежду, посадит в горячую воду, так что дышать тяжело от жара, но голова ясная и на душе весело.
Я просыпалась с радостью независимо от того, какая погода за окном. В ненастные дни даже с большей охотой. Выходя из подъезда в метель или ливень, я представляла, что я первопроходец, отважный покоритель новых земель. Я должна преодолеть препятствия на пути к цели. Это бодрило и заставляло щёки наливаться румянцем. Когда ты ребенок – кажется, что по плечу любая трудность».