Анна Пестерева – Сообщники (страница 9)

Интересно, что вас как будто не трогали оскорбления в адрес вас самой и вашего внешнего вида. Но только если они не касались конкретно вашей национальности.

Да, потому что это всё, что у меня оставалось моего. Я тогда этого даже не осознавала. Ну, то, что я хочу, чтобы это уважали. Тогда мне хотелось, чтобы это хотя бы не унижали, понимаете. Потому что это – то, от чего я избавиться не могла.

И еще я сразу вспоминала своих родителей и других родственников. Как дедушка в моем детстве приносил мешки с куриными тушками, потому что на птицефабрике ему выдавали их вместо зарплаты. Как мама привозила из командировок сладости, которые не продавались в нашей провинции, и я была самой счастливой. Как отец на рассвете заваривал чай с молоком и первым делом угощал им духов природы. Как все собирались на трехлетие ребенка, которое называется «дой» и знаменует, по буддистскому учению, становление из младенца человека. И двух моих лучших подруг, которые были русскими. В общем, много всего вспоминалось, от чего становилось тепло и хотелось улыбаться или смеяться. Да, я не смогла там стать по-настоящему своей, но это не отменяло всего чудесного, что там было.

Ага. Правильно понимаю: получается, что вы отдали часть себя как бы в жертву, чтобы вписаться. И вам становилось особенно больно, если кто-то эту и так оторванную часть – обоснованно или нет – дискредитировал?

Пожалуй, да.

А как вы думаете, вы могли бы эту часть не отдавать в жертву?

Хм, не знаю. Мне кажется, это было невозможно или неизбежно.

Тыва, я хочу сейчас дать вам слово. Я замечала, что по ходу рассказа Аялги вы несколько раз хотели что-то сказать, но сдерживались. Спасибо, что не перебивали. Прошу вас.

Спасибо. Я правда хотела кое-что сказать Аялге.

Знаешь, ты, может, мне не очень поверишь, но ты изначально родилась особенной. Мне было очевидно, что ты не останешься здесь. Что уедешь куда-то далеко, а потом еще дальше. Что тебя ждет другая судьба, написанная на разных языках.

Думаю, твоя мама тоже это почувствовала. Понимаешь, ты, как ты говоришь, «не вписалась» в местный социум не потому, что тебя в детстве отдали в русскоязычный садик, а потом в такой же класс. А это тебя отдали в такой садик и класс, потому что ты уже была немного другая. Не знаю, правда, меняет ли это для тебя что-либо.

Вы помните, в начале сессии я попросила вас сформулировать запрос, с которым вы пришли в психотерапию. Аялга его озвучила как деколонизацию и переприсваивание своей этничности и отношений с вами. Ее позиция на этот счет вполне понятна. А что вы думаете по этому поводу?

Ох, почти все время своего существования я была чьей-то колонией.

Тюркский, Уйгурский, Кыргызский каганаты, Древнехакасское государство, монгольские династии, Маньчжурская империя. Захватчики сменяли друг друга, оставляя после себя археологическую память в виде многочисленных курганов с захоронениями, стел, предметов быта, человеческих и лошадиных скелетов и костей.

Все это сопровождалось стремительным развитием и распространением грамотности, буддистского учения, добычей полезных ископаемых, масштабным градостроительством, укреплением экономического и общественного строя, проведением новых торговых путей. А также многочисленными восстаниями и бунтами местных племен, безжалостными военными погромами, уничтожением непокорных представителей, репрессиями и высылками бунтовщиков в далекие земли, уничтожением енисейской письменности.

Любая оккупация была периодом экстенсивного развития во множестве разных сфер, но в то же время и паразитированием на местном народе и его ресурсах. Падение каждого режима приносило с собой краткий миг свободы и вместе с этим экономическое истощение, отбрасывало назад в развитии.

Очень многое из того прекрасного, что у меня есть сейчас, – наследие этого совокупного исторического опыта. Вместе со всем ужасным, что тогда было абсолютно естественным: войнами, пленением народов, эксплуатацией рабского труда, массовыми убийствами, насаждением оккупационного уклада жизни. Я не хочу ни в коем случае сейчас это нормализовывать, но и отрезать от себя это не могу. Кто я, что я без этой истории и опыта?

В середине двадцатого века свободная республика Танну-Тыва, обретшая независимость на короткие двадцать шесть лет, вошла в состав Советского Союза. Местные власти в то время решили не заморачиваться с плебисцитом и предложили советскому правительству все ресурсы земли и народа в обмен на защиту и покровительство. Очевидно, последнее означало принудительную русификацию отчеств, кириллизацию письменности, уничтожение буддистских храмов, репрессии монахов, коллективизацию скота, земли и остального имущества. Что же.

Мне наивно верилось, что с окончанием советской эпохи и наступлением федерации все станет лучше. Но сейчас я – одна из самых бедных и малонаселенных территорий страны с крайне высоким уровнем безработицы и коррумпированности.

Что вы чувствуете, когда говорите об этом?

Боль. И неизбежность. И еще странным образом принятие.

Можете подробнее рассказать о последнем?

Это, наверное, прозвучит по-старчески сентиментально. Но, когда я смотрю на Аялгу, я думаю о том, что, не будь всего этого: постоянных оккупаций, нашествий и разорений, стремительного развития под руководством какого-то мудрого феодала, протектората сильных империй, гражданских войн и так далее, не было бы и ее. Не то чтобы я сейчас говорю, что Аялга – результат этих войн. Нет, я вообще не могу назвать себя приверженницей теории детерминизма. Но я также не могу не признать, что это прошлое я исправить не в силах. Может быть, я даже настоящее свое не в силах изменить, кто знает.

Но я чувствую, сколько в тебе, Аялга, боли, и мне печально от этого. Я не могу ничего исправить, но я точно могу поддержать. Знаешь, ты сказала: «Они не принимали меня» – и еще что-то про «почувствовать себя где-то своей». Так вот, мне кажется, что для меня деколонизация начинается с того, чтобы ты приняла меня в себе. Не чтобы тебя принимали, а чтобы ты приняла. Мне кажется, когда ты начинаешь думать об этом и говорить, задаваться вопросами, делиться своей болью, искать решения – вот тогда ты начинаешь деколонизацию.

Деколонизировать себя – мне нравится, как развилась ваша мысль. К сожалению, наше время подходит к концу. Аялга, скажите, пожалуйста, как вы сейчас себя чувствуете? Кажется ли вам, что вы приблизились сегодня к решению своего запроса?

Я… Мне, если честно, сложно сейчас сказать. Почему-то все время подступают слезы. Я точно чувствую некоторое освобождение. Словно давление, которое я очень долго испытывала внутри, немного ослабло. Как будто что-то важное произошло, но мне еще предстоит это осмыслить.

Понимаю вас, это абсолютно нормально. Тыва, а как ваше самочувствие?

Мне стало легче от того, что я смогла высказаться. И я очень ценю то, что Аялга высказалась тоже. Мне кажется, мы на каком-то интересном пути.

Я очень рада. На этом мы сегодня закончим. Спасибо вам обеим за проделанную работу. Я считаю, у нас получилась очень продуктивная сессия. Желаю вам приятной недели, и увидимся в следующий четверг.

Сергей Лебеденко

дети б.

Все было в порядке, пока не исчезли подсолнухи. Северная сторона хутора выходит на трассу и станицу, южная – на проселок, который ведет к реке и рощице. Мы привыкли уже, что самое плохое приходит со стороны трассы. Приходят станичники торговаться за семена или продавать перекупленные в городе арбузы. Лошадники приходят сено клянчить, как будто у нас когда-то водилось сено. Водилось у Леши, но Леша переехал к детям в город и через два года умер.

Все плохое приходит от трассы. К Лене от трассы приходит налоговая. Лена всегда отдает им больше, чем надо. Хорошо бы от трассы приезжали газовики, но они всегда проезжают мимо. В двадцать третьем году обещают дать газ. Дед Василий говорит, что газа нам не видать, как своей задницы, и смеется во все свои четыре зуба, прикуривая от буржуйки. Некоторые из нас смеются ему в ответ и обзаводятся электроплитками. Мы надеемся, что они ничего не спалят.

Еще со стороны трассы приезжают городские. У городских в товариществе зеленые от пырея огороды, изъеденные плодожорками яблони и рой одуванчиков каждое лето, когда по улицам бегают городские дети. Мы бы хотели забрать их участки и принести туда добро. Но пока нам сделать это не удается. Нам вообще чужого не надо, хотя наши дома простые: в них один этаж, с простым убранством, иногда даже электричества нет. Зато есть сарайчик для инструментов, иногда даже навес, под которым хранятся семена или сено. Некоторые там тачку ставят.

Зато у городских дома двухэтажные и обычно с пристройкой. В один такой дом каждый июнь приезжает из города Андрей на «мицубиси» с двумя детьми. Детей зовут Алена и Алеша, и это все, что нужно знать о воображении городских. Андрей решил, что рощи недалеко от товарищества ему не хватает, и стал растить на участке березу. Мы намекнули Андрею, что его береза выпьет всю воду у наших растений и лучше бы ему эту березу убрать. Но Андрей намека не понял, так что теперь выращивает крыжовник и сливы, как нормальный человек.

Наташа любит Андрея и скрывает это, думая, что мы не замечаем. Наташа подходит вечером к черному железному забору, который ограждает участок Андрея, и наблюдает в окошко калитки, как синеглазая Алена бегает с палкой за Алешей и орет: «Баба-яга, костяная нога!!!» Алеша спотыкается о торчащий из земли кирпич и падает лицом в кротовью нору. Наташа смеется, потом вспоминает, что смеяться над ребенком грешно, боится, что ее кто-то услышит, и тихо уходит. На следующий день она четыре часа рассказывает кузенам о том, как мужественно Андрей моет в доме посуду и, конечно, думает о ней. Она обязательно напишет об этом рассказ в станичную газету «Наш сад» с заголовком «И сердце мое, как яблочко, соком налилось».