Анна Орлова – Любовь до гроба (страница 46)

– Шувано собирался скрыться из табора, а она клялась, что через неделю поедет за ним! – приосанившись, доложил пожилой рома с лицом, обезображенным шрамом.

– Вот как, – медленно произнес баро и положил руку на нож, висящий на поясе. – Лало, что ты скажешь в свое оправдание?

Тот, даже не пытаясь подняться с земли, лишь молча покачал головой. К нему бросилась шувихани, упала на колени в пыль рядом с внуком. Совсем подросток, он обещал со временем вырасти в красивого мужчину, но пока был слишком худ и мосласт, к тому же темное одеяние висело на нем мешком.

– Зачем? – требовательно спросила она. По морщинистым щекам текли слезы. – Ты мой единственный внук, мой ученик… Зачем ты нарушил закон, шувано?

Юношу колотила дрожь, но он молчал, только упрямо мотнул головой, и старуха поднялась, медленно побрела прочь.

– Тебя будут судить старейшины, – произнес баро жестко. – Я сказал!

– Сними нид! – тут же потребовал господин Рельский, но Лало ничего не ответил.

Мировой судья раздраженно отвернулся, с трудом преодолевая желание стукнуть кулаком по стенке ближайшей повозки, а лучше разнести вдребезги весь табор – боль не отпускала госпожу Чернову, и было совершенно ясно, что долго ей не выдержать…

– Вот это нашли в его вещах. – Рома протянул вожаку две дощечки с вырезанным текстом.

Одна гласила:

«Руны я режу – уруз и еще три: голод, безумье и беспокойство; но истреблю их, так же как резал, когда захочу»[45].

А на другой были вырезаны строки, посвященные любви дракона…

Казалось бы, всего лишь безобидный, почти детский стишок, но прочитанный прилюдно, он становился мощнейшим проклятием. Жертва вдруг без видимых причин может ослепнуть или оглохнуть, лишиться всего имущества, сойти с ума или попросту безвременно умереть.

Для этого не требуются даже особенные ритуалы, достаточно правильно составить текст висы[46], записать его рунами на дереве или камне, нанести немного собственной крови и воззвать к богам. Не нужно ни пронзать куколок иголками, ни собирать в полнолуние двенадцать трав, ни резать жертвенных животных…

Однако в любом волшебстве есть уйма тонкостей, и незнающий вряд ли сумеет все сделать правильно. Боги гневаются за неумелые заклятия и плохие стихи и могут обернуть их против самого творящего, а потому мало кто желает рисковать. К тому же куда проще пырнуть врага ножом под покровом ночи или соблазнить девушку сладкими речами и ласками, чем много лет обучаться волшбе. И это к лучшему, ведь страшно представить, во что превратился бы мир, если бы все живущие в нем стали бы могучими магами.

– Значит, заклятий было два: приворот и проклятие, – заключил господин Рельский. – Любопытно, почему не подействовал мансег?

Шеранн невесело усмехнулся.

– Мальчишка. – Он покачал головой, успокаивающе поглаживая руку госпожи Черновой, которая вцепилась в его ладонь. – Просто глупый мальчишка, а не эриль. Я дракон огня и сидел у костра… Заклятие просто сгорело без следа. Софии пришлось хуже…

Господин Рельский нахмурился, отвернулся, но ничего не ответил на эту фамильярность.

Было несложно догадаться, что произошло, к тому же молоденькая рома все подтвердила. Она решила извести соперницу и присушить дракона и пообещала после того выйти замуж за влюбленного в нее шувано. Приворота хватило бы ненадолго – на ночь-две, не более, – но достаточно, чтобы зачать ребенка от сына стихии. Разумеется, пылкий юноша не устоял перед соблазном и согласился на все ради ее благосклонности (хотя, должно быть, он был не прочь уничтожить и самого Шеранна).

– Неужели нельзя ничего сделать? – с глухим отчаянием спросил мировой судья, выслушав все.

Дракон лишь опустил глаза, и Ярослав отвернулся, отошел в сторону, не в силах наблюдать за мучениями Софии. Кажется, временами боль слегка отпускала, и ей ненадолго становилось легче, но рядом с нею был Шеранн, и, похоже, она больше ни о ком не вспоминала. Господину Рельскому было нелегко это выносить…

Ромарэ отошли в сторону, уселись прямо на землю, а старейшины устроились кружком у огня, о чем-то негромко переговариваясь.

– Господин, – вдруг окликнул его кто-то.

Мужчина обернулся и увидел перед собою старую шувихани, заплаканную, но решительную.

– Что ты хочешь? – устало спросил он, подозревая, что она попросит его не мстить родственнику.

– Мой внук… нарушил закон, – произнесла она почти спокойно, только судорожный вздох выдал, как ей тяжело, – и отказался исправить сделанное. Его грех пал и на меня, поэтому я помогу.

– А ты сможешь?

– Попытаюсь. – Рома смотрела прямо, но, кажется, почти ничего не видела перед собой. – Даже если умру.

– Но поможет ли это? – усомнился мировой судья, пряча надежду.

– Слабо, – с неохотой ответила шувихани. – Но я попробую.

– Хорошо, – кивнул господин Рельский. Это был хоть призрачный, но шанс. – Иди со мной.

Он решительно шагнул к госпоже Черновой. Возле нее сидел Шеранн и говорил что-то успокаивающее, но утешения, по-видимому, помогали мало. Мужчина взглянул на дракона, тот обернулся, и мировой судья заметил, как неестественно расширены его зрачки, в которых плескалось темное, почти багровое пламя, и зябко передернул плечами.

Шеранн явно был на шаг от всепоглощающей, губительной ярости и с трудом балансировал на грани. Драконий гнев может наделать немало бед – к примеру, лесной пожар, который легко прыгает по верхушкам вековых сосен и в мгновение ока заглатывает лесные массивы…

– Успокойтесь, – настоятельно потребовал Ярослав, стискивая плечо Шеранна.

Тот отвернулся, будто не слыша, и ласково отвел со лба молодой женщины взмокшую прядь, а она слабо улыбнулась в ответ – боль как раз отпустила.

Господин Рельский глубоко вздохнул и обратился к шувихани:

– Что нужно делать?

Она повелительным жестом подозвала ближайшего рома и что-то кратко объяснила ему на своем гортанном наречии.

Тот почтительно склонил голову, внимая словам старой Шаниты, и бросился прочь. Гадалка, по-видимому, довольная разговором, подошла к госпоже Черновой и опустилась перед нею на колени, нетерпеливо отстранив дракона.

– Прости меня, девочка. Я не уследила, – тяжело вздохнула она и взяла Софию за руку. – Но я помогу! Ты мне веришь?

– Да, – прошелестела та тихо-тихо.

Шувихани отпустила ее ладонь и осторожно сняла у себя с шеи ладанку. Она с трудом развязала горловину мешочка, извлекла крошечную косицу, переплетенную тремя яркими нитками, положила ее на лоб молодой женщины, потом вытащила из-за пояса небольшой нож, которым легко взрезала свою ладонь. Обмакивая палец в собственную кровь, Шанита нарисовала на коже Софии несколько таинственных знаков, после капнула кровью на ту самую косицу.

Закончив эти приготовления, шувихани извлекла из кошеля на поясе злополучную дощечку с текстом нида и небрежно бросила ее в огонь, негромко бормоча мольбы богам.

Затем она простерла руки над больной и произнесла громко и уверенно:

– Проклятие на тебе, и хозяин его – Лало. Но Лало – мой внук, плоть от плоти и кровь от крови. Его волосы, его кровь, его нид – мои по праву! Как сгорает дерево – сгорит и наговор.

Казалось, ничего не происходило. Старая рома склонилась над Софией, чего-то ожидая… Но пристальный взгляд легко бы заметил ручейки пота на висках шувихани, напряженную дрожь ладоней, до крови закушенные губы…

Наконец Шанита отшатнулась, надсадно закашлялась и с трудом проговорила:

– Я сняла нид, но этого мало – она очень слаба. Джанго!

Молодая женщина тем временем смогла слегка улыбнуться и нетвердым голосом заверила в том, что ей лучше.

Старейшины уже закончили совещание, и баро ждал чуть поодаль. Он тут же подошел к импровизированному ложу госпожи Черновой и протянул господину Рельскому и Шеранну по мелкой монете, которые те машинально взяли.

– Беру ее с дороги, покупаю за два медяка, чтобы жила для меня и была, как моя дочь, здоровой! – торжественно провозгласил старейшина ромарэ. – А это тебе, моя названая дочь…

Он повернулся к Софии и положил рядом с нею расшитую рубашку.

– Спасибо, – пробормотала она, прислушалась к себе, и сказала растерянно: – Уже не болит…

Ромарэ, молча стоявшие вокруг, разразились криками радости, Джанго рассмеялся и хлопнул по плечу старую Шаниту, которая едва держалась на ногах и чуть не упала от этого выражения чувств. Переполненный восторгом дракон подхватил на руки госпожу Чернову и принялся ее кружить, а господин Рельский устало прикрыл глаза, сжав в кулаке монетку и улыбнувшись…

Все в таборе наперебой поздравляли своего баро с днем рождения новой дочери.

– У нас есть такой обычай, – объяснил Джанго, повернувшись к чужакам, когда все наконец слегка угомонились, – если в семье умирают дети, то другой рома может выкупить заболевшего ребенка и назвать его своим. Малыш останется с родными, но отныне у него будет две семьи. Ты не дитя, но попробовать – не грех. Помогло, как видишь!

– Да уж, – усмехнулась София, удобно устроившись на руках дракона. Она запретила себе думать о том, что это неприлично, и наслаждалась восхитительным ощущением жизни, которое будоражило кровь, как игристое вино, раскрашивало мир в сочные цвета, манило отбросить все условности.

Впрочем, госпожа Чернова в глубине души понимала, что это ненадолго. Стоит ей вернуться в Чернов-парк, как благопристойность вновь закует ее жизнь в невидимую броню, но сейчас и здесь это казалось таким далеким, таким неважным…