Анна-Нина Коваленко – Приземления (страница 7)

Я побрёл по нему тридцатилетним, слегка сумасшедшим поэтом, Бормоча все известные русские фразы: «Достоевский… Раскольников… Пушкин… Чехов… Цветаева… Нина… Москва…» Моё сердце бешено билось, Дорогая, amore mia, Я хотел тебя видеть рядом …Я пишу из города Данте. С тех пор как я помню себя, Всё лучшее было сегодня (Ноябрь 1989, Флоренция)

ПОСЛЕДНЕЕ ПИСЬМО ОТ ФРАНЧЕСКО

…Баланс… Невозможное, странное слово,

Ранним утром рисуя

голубую завесу железного неба,

Замечаешь на всём:

как веснушки, пустоты,

рваные дыры…

Монотонность их глазу болезненней

чем ослепленье.

Тебе

обитающей в каменном чреве

Нью-Йорка,

Сумрак улиц, зловонье предстают синтетической шкурой,

Жуткой мантией, прячущей

скверные тайны;

Лоскуты облаков перекрестят: изыдите, тени.

Этот вакуум чёрного, белого и

Голубого

Гробовою доской над прекрасными

трупами

жизни.

Полицейские правы в своем избежании

депрессий:

Ночь на службе у них,

и надежна ее чернота постоянства.

(Декабрь 1989, Милан)

***

Ночь. Посреди холодного, пустого миланского аэропорта Малпенза, мешая своим присутствием спокойной работе уборщиков, сидит худая, косматая женщина с темносиним лицом в красный горошек и – пишет, пишет, пишет… Если бы не эта отдача писанию, её можно было бы вполне принять за опустившуюся проститутку и выгнать вон… Подходит вооружённый (не знаниями) тип, просит предъявить документы. По предъявлению же просиял: «Русса? Русса!» И, салютнув, отходит.

В травелл-документе, правда, написано «украинка», но он-то отлично разбирается в международных связях…

***

«I love Nina, she shines like a thousand lights in the darkest of worlds»

(Я люблю Нину, подобно тысяче светил, она освещает темнейший из миров)

Надпись, – точнее впись, оказавшаяся на стр.110 одного из уцелевших экземпляров «Черновика».

– Когда это он успел?

***

Протянут над улицей

лазерный луч,

он прям, но сутулится,

зелен и жгуч.

Деревья давно

растеряли листву,

зелёный подарок

тот луч к Рождеству.

Он там, над домами,

– над жизнью парит,

внизу огоньками

пестрит Оксфорд-стрит.

Стихиям всем отдан

и вечно один,

на что ему мода

и буйство витрин?

Он к людям стремится

с надкрышечных круч,