Анна Никольская – Я уеду жить в «Свитер» (страница 5)

Маша после этого признания еще больше в Борьку влюбилась, по-моему.

Мишка говорит:

– Давай, спрашивай теперь у меня!

Вечно он поперек батьки в пекло лезет.

– Теперь Юлина очередь спрашивать. – Маша говорит и передает мне микрофон. То есть перчатку. – Юля?

А я не знаю, что у него спрашивать. Мишка мне совсем не интересен. Как личность и вообще. А если я начну у него что-то спрашивать, он себе еще чего-нибудь вообразит.

– Как твою кошку зовут?

– Так нельзя, – сразу прерывает Маша. – Нужно, чтобы у человека была возможность развернуто ответить. Чтобы завязался диалог, понимаете?

Ладно, думаю. Ладно.

– Миш, ты зачем сюда ездишь? – говорю. – За тридевять земель в тридесятое царство? Ты ведь не из нашей школы. У тебя там что, друзей совсем нет?

Все сразу напряглись. Вообще-то Мишку наши любят. Считают, он веселый, хохмач и все такое, хотя я так не думаю. Он мне однажды жвачку на дубленку прилепил. Изо рта вынул и вдавил, прямо в меховой манжет. Это разве нормально? А еще один раз. Ладно, потом расскажу.

– Есть, – отвечает, – у меня друзья.

И все.

Вот и поговорили, наладили диалог. И главное, в телефон теперь не уткнешься.

– Да к тебе он ездит, к тебе! – Ксюша говорит. – Это и ежику понятненько.

– Ко мне не надо! – Я вдруг как заору.

Просто я на Ксюшу разозлилась, зачем она встревает? Мне еще не понравилось, что Мишка промолчал. Стоит, главное, и молчит. И все его жалеют, я же вижу. Я чувствую!

Но что, я виновата, что другого люблю?!

В общем, Мишка потом ушел все-таки. Сказал, что ему пора на тренировку. Откланялся. Он карате занимается.

Ну и вот. Возвращаемся в настоящий момент. Про Верку я им все рассказала, естественно. Уже без всяких интервью. Наши ею сразу заинтересовались, решили почему-то, что она неимоверно крута. Все, кроме Ксюши. Она сама высокая блондинка, понимаете? А Димочка Изюмов – Борькин лучший друг, он тоже из десятого – говорит:

– Приводи ее в следующий раз. Познакомимся.

Хм. Я ему сказала, что подумаю.

Конечно же никого я никуда не поведу. Достаточно того, что меня из собственной комнаты уже выселяют. Своих друзей я с ней делить не намерена.

Золотые бантики

В Питер мы полетели на зимние каникулы во втором классе. Все вместе, вчетвером. Мама хотела гостиницу заказать, но тетя Света сказала, что будем экономить. Поживем у ее мамы, она будет только рада.

Я первый раз ходила по такому большому городу. По огроменнейшему! Таких широченных улиц я никогда еще не видела! Таких домов! Они были похожи на пирожные. На торты. Все в завитушках и в золоченых розочках! Я шла по Невскому проспекту, держа за руку маму, и в ушах у меня сверкали бантики.

Нам с Веркой прокололи уши! Сначала ей, потом мне. И бантики нам мамы купили одинаковые, чтобы было не обидно. А потом они купили нам карамельные яблоки, прямо на мосту, в лотке. Я старалась отгрызать от своего яблока малюсенькие кусочки, чтобы мне его надолго хватило. Чтобы оно не кончилось прежде, чем Верка съест свое. Но она еще медленней грызла, какими-то микроскопическими укусиками! Как фруктовая муха. Поэтому в тот раз она опять выиграла. Она всегда побеждала в наших негласных соревнованиях, и я казалась себе никчемной.

– У меня бантики золотые, – сказала Верка.

– У меня тоже.

Мы плыли по какому-то глубокому каналу с темной и мутной водой. На маленьком деревянном кораблике. Все в воде отражалось вверх ногами. Купола, чугунные лошади, гранитные шары, колонны с решетчатыми балконами. А по черной поверхности канала плыли чайки и бумажный мусор.

– У тебя позолоченные. Твоей маме денег не хватило.

– Неправда.

– Папа мне из Америки шкаф с одеждой для Барби привезет. Такой только там можно купить, по каталогу.

– У нас такие тоже продаются.

– Что ты все время врешь? Еще не надоело?

Верка демонстративно от меня отворачивается. Она отламывает кусок от длинной булки и швыряет чайкам. Те с криками накидываются на подачку.

– Нельзя чаек хлебом кормить! – Мне хочется Верку ударить. Врезать ей прямо в опухшее ухо!

Я прочитала это, уже не помню где. Про чаек.

Вечером, засыпая в обнимку с мамой в чужой постели, я спрашиваю:

– Мама бантики? Они из чистого золота?

Мама улыбается в темноте:

– Из чистого. Тебе же ушки только что прокололи. Из нечистого пока нельзя носить.

– А Верка говорит…

– Спи, котик. Завтра на «Щелкунчика» пойдем, надо пораньше встать.

Глава 6

Пятая симфония

Он был все еще тут, Евгений Олегович. Решил задержаться у нас на пару-тройку дней, отдохнуть, отоспаться. Это ничего, что родители теперь на полу, на надувном матрасе отсыпаются, правда?

– Юльк, ты вернулась? – На пороге меня встречает мама. – А Верочка разве не с тобой?

– Нет. – Я расшнуровываю мокрые ботинки.

– А где она?

– Мам, откуда я знаю? Она мне не докладывает о своих передвижениях.

– Просто я думала, вы вместе погулять пошли. Ой, подожди, не раздевайся! Сбегаешь в магазин? Евгению Олеговичу ряженки захотелось.

– Вот сам пускай и сбегает, – говорю. – Мне уроки надо к понедельнику делать.

– Ладно, я тогда сама схожу. – Мама делает такое невообразимо грустное лицо, что я сразу сдаюсь.

– Спасибо, Юльк! – Она протягивает мне деньги. – Купишь вам с Верой чего-нибудь вкусненького, да?

– Ряженку только в зеленом пакете! Данке шон! – нараспев кричит из гостиной Евгений Олегович.

Я вижу голые ноги в голубых тапках на нашем диване. На них спит Фенимор Купер. Вот предатель.

– Нищт цу данкен, – сквозь зубы говорю я и чиркаю молнией на куртке.

На лестнице темно, а лампочку папа из принципа не меняет. Просто сейчас очередь соседей, они ее уже три раза пропускали. Мы с ними в состоянии холодной войны теперь из-за лампочки, как две супердержавы. Носами будем об стены биться впотьмах, а штуку, которая стоит три рубля, ни за какие коврижки не вкрутим! Это сумасшествие уже вторую неделю длится.

Ладно. Знаете, что я иногда еще думаю? Что деятелем искусства быть невыразимо великолепно, с какой стороны ни посмотри. Конечно, если ты достиг при этом каких-нибудь высот. Взять, к примеру, маэстро Волкова. Этого прекрасного небожителя в деревянных сабо. Этого превосходного ценителя ряженки в зеленых пакетах. Этого не знаю кого, но с непременной приставкой пре! Ведь никто не знает, каков он есть на самом деле. Ну не совсем никто, конечно, но от силы пять-шесть человек, включая ближайших родственников. Ведь в быту с маэстро мало кто сталкивается, к сожалению. Для абсолютного большинства жителей нашей планеты он – гениальный дирижер, музыкант от бога, редкостный талант, блистательный трам-пам-пам! А для меня, увы, редкостный жмот и эгоист. Я его насквозь вижу.

Но кто я в масштабах космоса? Жужелица. Разве для мирового искусства имеет какое-то значение мое мнение? Или то, что он, например, когда просматривает партитуру, конфеты ест килограммами, а фантики бросает под кровать. Под мою, а не под чью-то. Евгений Олегович, когда отдыхает у нас на даче, всегда в моей комнате останавливается – там можно ставни закрыть и будет прохладно. Или что он никогда не платит за себя в буфете? Это с превеликим удовольствием делает мой папа. Потому что мой папа – обыкновенный архитектор, а никакой не маэстро. Он проектирует многоквартирные дома, в которых живут миллионы людей в разных городах нашей страны и зарубежья, но разве он небожитель? Разве какая-то панельная девятиэтажка в Бийске сравнится с гениальной аранжировкой Пятой симфонии Бетховена, которой рукоплескал Ла Скала?

Обидно.

Не папе, а мне.

Все-таки я злая, наверное.

Я покупаю ряженку, коробку «Рафаэлло» и пакетик «Кошачьего лакомства» для одного изменника Родины. Возвращаюсь домой. В подъезде я понимаю, что подниматься в квартиру совсем не хочется. Сажусь на подоконник и открываю коробку с любименькими кокосиками.

Таким людям, как Маша и мой папа, гораздо проще на свете жить. Они не думают про такие вещи, как я. А я – постоянно. Горюшко от ума.