Анна Никольская – Я уеду жить в «Свитер» (страница 16)
Наверное, я сама отстранилась от Маши с Ксюшей. Не знаю. Просто я никак не могла им «Мегу» простить. Согласна, глупо. Девчонки пытались наладить со мной контакт, я видела, они старались. Особенно Маша чувствовала себя виноватой, да и Ксюша ходила вокруг да около с поджатым хвостом. Но я же Снежная королева, помните? Мне хотелось, чтобы они помучились, пострадали, сидя передо мной за своей парточкой, как две голубицы.
Просто я ревновала. Маша была
Но теперь-то все по-другому. Я смотрела, как они вдвоем выходят из класса, куда-то идут (интересно куда: в столовую или в туалет?), шепчутся, смеются, и сердце мое разрывалось от горя. Нет, наверное, все-таки от злости и жалости к себе оно разрывалось. Так будет гораздо честнее сказать.
И главное, Верка все это видела и чувствовала. Она понимала, что со мной творится, и ходила с этой своей вечной ухмылочкой. Ничего мне не говорила, только всем видом демонстрировала, как ее все это неописуемо забавляет. Все переживания мои.
Но однажды произошло вот что. Честно говоря, я такого от Верки не ожидала.
Это на химии случилось. Учительница вызвала меня к доске и стала диктовать формулы. Я в химии не очень разбираюсь, вернее, совсем не понимаю ее. Для меня это темный лес. Но вы не знаете нашу химичку. Она, назовем ее Кларой Ивановной (на одно ее имя у меня страшная аллергия), – почетный работник образования, заслуженный учитель страны, неоднократный победитель олимпиад, гордость школы, района и тому подобное. Ей что-то около шестидесяти лет, но на пенсию ее не отпускают. Так вот, Клара Ивановна почему-то меня ненавидит. Вернее, я знаю почему. Я же химию не люблю, и она это всеми фибрами души чувствует.
Я стояла за кафедрой и позорилась. Формулы сыпались на мою бедную голову, а я понятия не имела, как изобразить их на доске. Клара Ивановна наслаждалась моим позором, но этого ей было мало. Она сказала:
– Садись, два. Стыд и срам, Филимонова.
Она даже фамилию мою никак не может запомнить.
Я развернулась и пошла к своей парте.
– Стой, – вдруг сказала Клара Ивановна. – А ну вернись!
Я повиновалась.
– Что это у тебя на лице?
– Где? – Я аж испугалась.
– Краска! Помада! Нет, вы полюбуйтесь. Пугало огородное! Намалевалась, как не знаю кто! Стыд и срам! – Это любимое выражение Клары Ивановны.
– А ну живо к раковине! Умывайся! И чтобы я такого больше не видела на своих уроках. Придут разукрашенные, как прости господи! Не школа, а…
Я стояла посреди класса и мечтала поскорей умереть. Понимаете, у нас все девочки в классе красятся, абсолютно. Ну, кроме Элоны Давыдовой. А у меня только пудры немного на носу и блеск для губ. Все. Разве это криминал?
Так обидно, и главное, ничего ей не возразишь. Она ведь почетный работник и так далее. Наши молчали, как на похоронах. Я даже посмотреть на них не могла, только чувствовала, как все на меня пялятся.
– Что ты встала, Филимонова? Умывайся, сказала!
Я подошла к раковине и включила кран с ледяной водой. Другого тут не было.
– Извините, а можно вопрос? – вдруг услышала я Веркин насмешливый голос.
– Сначала встань из-за парты. Что ты хотела, эээ… Волкова?
– Да ничего особенного. Просто хочу спросить: это правда, что от вас муж ушел? Кажется, к соседке или что-то в этом роде?
О-о. Я прямо спиной почувствовала, как Клара Ивановна начала звереть там у себя за кафедрой. Хотя она молчала.
– Просто я новенькая, всего еще досконально не знаю. А слухи разные по школе ходят.
Гробовая тишина. Но Верка не сдавалась:
– Нет, вы если не хотите отвечать, я не настаиваю. Это ваше право. Как и право Филипповой пудриться, краситься, наголо побриться, язык проколоть, если ей так приспичит. Вы меня понимаете, Клара Захаровна?
– Ивановна! – взвизгнула химичка.
Она побелела, как мертвец, – это я уже своими собственными глазами увидела, умываться я на тот момент передумала и закрутила кран. А потом Клара Ивановна вскочила со стула, уронила его на пол и, как ошпаренная, выбежала из класса.
Что после этого началось, не передать словами. Все орали, как сумасшедшие, ржали так, что стекла в шкафчиках тряслись и звякали колбы. Главное, чтобы что-нибудь не взорвалось!
– Верка, молодчага! – кричали наши мальчики.
– Сила вообще!
– Супервуман ты, Волкова!
– Просто Верочке легко говорить. Ей ведь не в нашей школе потом учиться, вот ей все и по барабанчику, – в своем репертуаре вставила Ксюша.
– Юль, ты в порядке? – спросила у меня Маша, когда я вернулась за парту.
Щеки у меня горели до сих пор, как будто меня по ним отхлестали. Я не успела ответить Маше, потому что в класс вошел директор. А следом – химичка конечно же.
И тогда началось самое смешное.
– Меня в школу вызывают! – радовался за ужином папа. – Какая прелесть! Первый раз в кабинет директора войду, хоть познакомимся.
– Пап, ты только там без фанатизма, – попросила я. – Не хочу, чтобы еще из-за тебя у меня проблемы с Кларой возникли. Их и так через край.
– Дорогая моя дочь, я тебе клятвенно обещаю: проблемы будут. Но не у тебя, а у Клары Ивановны.
– Пап, не надо, правда! Я тебя прошу.
– Юля, ты не волнуйся, – говорит мама. – Твой папа здравомыслящий человек. Это он только тут хорохорится.
– Кто хорохорится? Я хорохорюсь?! Знаете, дорогие мои женщины, что я на свете больше всего не люблю? Когда вот такие заслуженные педагоги с черствой коркой вместо сердца детям жить и радоваться спокойно не дают. Моим, заметьте, детям, собственным! – Папа смотрит сначала на меня, потом на Верку. – И вы хотите, чтобы что? Чтобы я ей это спустил? На том простом основании, что она орденоносец или кто-то там?
– Дядя Женя, только за меня не надо заступаться, ладно? – Верка говорит.