Анна Никольская – Что ты за человек, Человекина? (страница 2)

Еще я стала бояться общения. Точнее, избегать его, ведь если ни с кем не дружить, то тогда и не страшно потерять тех, до кого мне нет дела.

Правда, есть одно исключение – моя Катя, но она далеко, и с ней все иначе, ведь мы уже давно общаемся только в онлайне.

Стою в дверях и решаюсь. «А может, пойти погулять пока?» Правда, пошел дождь… а я понятия не имею, где у нас зонт. Мелькает глупая мысль: «Может, мне удастся проскользнуть незамеченной и подождать, пока она уйдет?» Тетя разговаривает по телефону, а входная дверь у нас закрывается бесшумно, потому что папа любил тишину. Я задвигаю промокшие кроссы поглубже под банкетку.

Дверь в мою комнату – сразу справа от входа, но я смотрю на ладони и понимаю, что мне капец как необходимо их помыть. Хотя из кармана и торчит антисептик, я вспоминаю про миллиарды миллиардов бактерий – и я уже не я. На цыпочках пробираюсь в ванную – она прямо по коридору.

Дверь в гостиную прикрыта.

– Алина, ты в своем уме? Ты собираешься опять оставить Лизу? Ты вообще хоть что-то знаешь о материнском долге? Какое исследование? У твоей единственной дочери проблемы с общением. Ты разве не помнишь, что ее классный руководитель сказала? Лизе нужна помощь в социализации, а ты думаешь только о своих дурацких птицах и диссертации!.. Что? На месяц? И ты согласилась? Знаешь, волчица и та заботливей…

Папа очень любил нашу квартиру, как и все предметы с историей. Наш дом построен в тысяча восемьсот девяносто пятом. Стены толщиной чуть ли не метр и высоченные потолки. Еще отец гордился фреской, сохранившейся на одной из стен. К нам полгода приходил реставратор и сантиметр за сантиметром расчищал и восстанавливал незамысловатый цветочный орнамент размером примерно метр на метр. Остальное не сохранилось. Теперь рисунок обрамлен защитным стеклом. Папа иногда просто стоял вот так, задумавшись, и разглядывал его. Вполне возможно, он ценил антиквариат еще и потому, что понимал – все это останется и после него. Вот даже паркет пережил отца.

Месяц назад нас немного залили соседи, и теперь одна из досок скрипит. И как меня угораздило наступить именно на нее? На доску, в смысле. Полина оборачивается. Она так и подвисает с открытым ртом. На том конце я отчетливо слышу мамин голос:

– Ладно, мы с Лизой обо всем договорились. Пока.

Щеки Полины вспыхивают.

– Привет, – здороваюсь я и иду в ванную.

А вы знали, что Всемирная организация здравоохранения разработала методику, как правильно мыть руки? Если следовать всем пунктам, то процесс занимает от одной до четырех минут. Я скрещиваю пальцы, намыливаю ногти и каждый палец в отдельности, а затем тру костяшками по тыльной стороне и по ладоням. Еще раз нажимаю на колпачок с жидким мылом и зачем-то повторяю все действия. Дважды.

Возможно, я надеюсь, что и Полина растворится. Потом я какое-то время сижу на бортике ванны.

В дверь стучат:

– Эй, у тебя там все в порядке?

– Угу.

Кажется, мой план не сработал, и мне приходится выйти.

– Лиз, ты все слышала?

Я киваю.

– Прости, но я правда не понимаю, что с твоей мамой происходит. Да, она переживает и, наверное, пытается найти утешение в работе. Но командировка на месяц? Как ты будешь жить одна?

Мама обожает свою работу. Она орнитолог – изучает птиц, их поведение, миграцию и популяцию. За свою карьеру мама открыла несколько новых подвидов птиц. А завтра она полетит в Даурский заповедник. Потому что работает над докторской диссертацией и ей нужны данные, которые необходимо проверить в ходе полевого исследования.

Напряжение повисает в воздухе. Тетя складывает руки на груди – сейчас она как никогда похожа на папу. Спрашиваю:

– Слушай, а тебе самой как?.. Смотря в зеркало, ты видишь и его тоже?

Полина шумно вздыхает. Они очень похожи внешне, да и вообще – Полина даже с моей мамой спорит почти так же, как папа, только у них все заканчивалось мирно. Отец всегда говорил: «Я понял, это отличная возможность. А мы с Лизой сами справимся, еще и время отлично проведем».

– Не переводи разговор – целый месяц как ты будешь одна?

– Полина, все нормально. Я справлюсь. Деньги на карте, магазин рядом. Что может случиться?

– Т-ты серьезно? – Тетя даже слегка заикается от возмущения. – Да все что угодно! Не знаю, а если опять прорвет трубу у соседей или начнутся проблемы с отоплением? А через неделю обещают заморозки, а у вас не дом, а сплошное недоразумение! Как вообще его до сих пор не снесли? – На висках у нее вздулись вены.

Я понимаю, что бы я ни сказала, Полину это не успокоит.

«Вот почему я, как все нормальные люди, не воспользовалась антисептиком?»

Тетя все говорит и говорит, но я уже давно не слушаю.

– Этот дом – памятник архитектуры, и он под охраной государства, поэтому и не снесли.

– Что?

Я повторяю.

– Господи, Лиза! – В глазах у тети слезы. – Честно, вы какие-то… не такие. – Кажется, она хотела сказать «ненормальные»? – Я никогда не понимала твоих родителей с их идеей сделать «мир лучше для мира». Почему-то в их поисках они забыли о главном – о том, что у них под носом.

Мне становится ее как-то жаль, но факт в том, что со стороны я не выгляжу как человек, которому хоть отдаленно знакомо слово «сочувствие».

Возможно, потому, что «сочувствие» происходит от слова «чувство», а их у меня теперь нет.

– Я, наверное, пойду, мне нужно как-то это все переварить. На плите твой любимый сырный суп, а в холодильнике котлеты.

Я киваю. И потом молча наблюдаю, как Полина одевается. Язычок на ее туфлях завернулся внутрь, и ей приходится наклониться, чтобы его поправить. Еще я замечаю, как к ее пальцу пристал кусочек травы, но она совершенно спокойно стряхивает его и продолжает одеваться. Ей все равно, что там могут быть частички реагентов или даже ртути…

– Олесю из роддома выписали, я буду первое время помогать ей с Мишей. Но я смогу забегать к тебе ненадолго. – Полина задумывается, а потом в очередной раз предлагает: – А может, просто у меня поживешь? Ведь Леськина комната давно свободна, и мне туда-сюда контейнеры не носить.

Олеся, моя двоюродная сестра, неделю назад родила мальчика, и количество людей в нашей семье опять вернулось к прежним показателям. «Система стремится себя восполнить», – сказал бы папа и улыбнулся.

Я понимаю, что Полина ждет ответа, но я не могу жить у нее. Потому что здесь – единственное место, где я все еще его ощущаю.

«Halló! Как в школе?» – приходит сообщение от Кати, она всегда вставляет исландские словечки в начале или в конце предложения. Мы дружим, страшно сказать, уже одиннадцать лет. Только вот лет пять назад ее предки решили переехать в Исландию. Теперь мы общаемся только в онлайне, но зато всегда на связи.

«Сегодня меня пригласили на ДР». Добавляю эмодзи «рука-лицо».

«Все так плохо?»

Я долго думаю, что ответить, но подруга умеет читать между строк. К тому же я ей рассказывала, что слышала, как классная в очередной раз просила одноклассников «помочь мне справиться с утратой».

Только вот меня забыли спросить – а мне это нужно? Я бы с радостью ушла из школы после девятого, но обещала отцу, что окончу одиннадцатый. Хотя какой в этом смысл? Или все-таки перевестись на домашнее? Вроде как и не нарушу обещание… Нужно обсудить это с мамой.

В самый последний день он сказал, что у меня обязательно появятся друзья, которые научат меня смотреть на мир по-другому.

Ну-ну. Это Дима или Милана?

Спасибо, не нужно.

Глава 2

Как в детстве

«Освободи человека – и ему захочется творить». Эти слова Экзюпери папа часто повторял, глядя на маму. Он и правда ее поддерживал, ведь мама часто сомневалась, стоит ли браться за очередной проект. Помню, отец тогда обнимал ее и спрашивал: «А ты сама-то хочешь?!» – и мама кивала.

Дольше всего мама жила в Диксоне – почти полгода, но для меня ее экспедиции всегда были нормой, что ли.

– Лиз, привет! Как ты? – Мама звонит по видео.

Из-за ее телосложения и короткой стрижки маму часто принимают за подростка. Она шутит, что из-за внешности никогда не станет профессором. «Они отказываются воспринимать меня серьезно, ретрограды! Хоть усы клей!» – жаловалась она отцу, а если я оказывалась рядом, зажимала прядь моих, тогда еще длиннющих волос верхней губой – изображая себя с усами.

Мама и правда порой ведет себя как ребенок!

Из-за огромного ворота куртки я вижу лишь ее глаза и кончик носа. С самого детства, уезжая, она оставляет мне свои наручные часы и устанавливает на них то время, где будет находиться. 11:24 – плюс шесть часов к нашему.

Мы долго просто молча смотрим друг на друга, но в этом и заключается общение. Папа называл вот такую задумчивость состоянием «чаяния», или надежды на лучшее завтра. Я знаю, мама понимает, что со мной происходит. Прошла всего неделя с ее отъезда, а без мамы все по-другому, но я не хочу ей жаловаться.

– Всё нормально, – нарушаю я тишину.

И я почти не обманываю.

– Фёдор в бинокле заменил линзы, теперь можно даже звезды рассматривать. Хе-хе! Машина готова, ждем команды, – произносит мужской голос за пределами камеры.

Мама улыбается, и ее лицо мгновенно преображается. «До чего же она красивая».

– Пару минут, – кивает она. – Прости, думала, у нас будет чуть больше времени. Я, возможно, дня три буду без связи, но у нас есть рация. Я тебе скинула все данные. Ой, забыла… тебе, может, что-то нужно? Денег хватает?