Анна Неделина – Украденная судьба. Этот принц - мой! (страница 5)
— Никогда этого не знала! — вырвалось у меня. — Но ведь люди говорят совсем другое!
— В плохое поверить проще, — задумчиво произнес Тиль.
— Откуда ты так хорошо осведомлен о Бранах? — спросила я. — И почему вообще стремишься дружить с ним?
— Его отец погиб, защищая короля Альвета и меня.
Я задумчиво кивнула. Достойная причина.
— Но в таком случае тем более недостойно втягивать его… во что бы то ни было!
Да! Ведь я своими ушами слышала, как Тиль благодарил Терина за помощь, и они еще упоминали Ланса. Вряд ли речь могла идти о ком-то, кроме телохранителя Эрвина…
— Так ты и Ланса во что-то втянул! — тут же взвилась я. — Хоть понимаешь, что можешь навредить моему брату?!
— Правда думаешь, что я могу желать Эрвину зла? — глядя мне в глаза, спросил Тиль. И снова — ни намека на эту его вечную веселость. Но я не дала себя подловить.
— А если так, скажи, что вы обсуждали с Терином Браном и что для тебя сделал Ланс!
— Скажи волшебное слово.
— Что?!
— Волшебное слово, — по-прежнему изображая серьезность, пояснил Тиль.
Он попросту надо мной издевался, вот что!
— Приказываю! Говори сейчас же!
— Неправильно, — уже откровенно поддразнил Тиль.
— Ты у нас в гостях и обязан уважать моего отца, а не плести за его спиной интриги!
— Но если я сразу во всем признаюсь, — удивился линезец, — интриги никакой не получится.
— Да как ты смеешь! Да как ты только… — я даже замахнулась, так была возмущена. Тиль перехватил мою руку. Я дернулась, но вырваться не смогла. Тиль смотрел прямо мне в глаза.
— Так что с волшебным словом? — поинтересовался линезский принц.
Губы мои дрогнули. Тиль что-то прочел на моем лице и тут же меня отпустил. Я попятилась, внезапно осознав, насколько щекотлива ситуация. Ведь мы беседуем без свидетелей. И если бы линезец действительно замышлял недоброе…
Я в это не верила. Но взгляд Тиля почему-то начал меня пугать. В глазах его мне почудились сполохи пламени…
— Ты отвратительный! — выпалила я.
А потом попросту сбежала из библиотеки, едва поборов желание натравить на «дорого гостя» стражу.
Да уж, какие тут извинения…
И я все-таки оказалась в зимнем саду. Да еще наказала страже никого не пускать, пока я там. Мне нужно было подумать.
И успокоиться после случившегося. Никак не верилось, что Тиль посмел устроить такое! Ведь теперь дело касалось Эдвина. Потому что Ланс делает что-то для Тиля — лишь с ведома моего брата!
Да что себе позволяет этот рыжий линезский котище?!
И как он на меня смотрел! Меня испугал его взгляд. Я на мгновение почувствовала себя мышью, которую котище задумал слопать.
И ведь ни один даже словом не обмолвился!
Зимний сад дышал спокойствием. Выйти туда можно было прямо из западного крыла дворца, через стеклянную галерею с арочным сводом… Двенадцать шагов по холодной галерее — и оказываешься в круглом помещении, внутри которого — всегда тепло. Можно было не строить стены, но тогда не удалось бы создать замкнутый магический контур внутри дворцовой защиты и могло пойти возмущение. Говорят, прежде в саду была целая аллея вишневых деревьев, которые цвели несколько месяцев кряду. Это было изобретение бабушки Клариссы… наверное, тогда в саду было очень красиво. Люблю смотреть на цветущую вишню!
В зимнем саду вишня тоже была — одна, совершенно невероятная, с раскидистой кроной, которая роняла ветви в воду крохотного пруда. Вокруг цвели самые разные цветы — целое покрывало из лоскутов всевозможных оттенков: здесь и огненные бархатцы, и желтые лютики, и красные хохлатки, и синие колокольчики, и душистая лаванда, и пушистые астры, и лунник, и белоцветник, и кружевные розы, и строгие тюльпаны, и пышные гортензии, и забавные растения, именуемые кошачьими лапками…
У пруда была поставлена маленькая деревянная лавочка с резной спинкой. На эту скамейку я и присела. Неподалеку были заросли камыша, в которых всегда шелестел легкий прохладный ветерок.
Зимний сад всегда был в одной поре. Здесь было хорошо всем — и теплолюбивым цветам, и растениям, которые способны были выдержать первые морозы… С самого моего детства здесь ничего не менялось. Поэтому, когда мне было особенно плохо — и не могли помочь ни разговоры с мамой, папой или жалобы Эрвину — я приходила сюда.
Одно отличие все же было. В зимнем саду теперь был обитатель. Мой маленький друг, рыжий селезень с черным клювом. Еще у него росли черные перья на шее — как воротник или ошейник.
Утки жили в дворцовом саду всегда, их гнезда с вплетенными цветами появлялись то на одном портике дворца, то на другом. Говорят, обычно утки так высоко не забираются и селятся прямо у воды. Но видно, эти утки были когда-то селились в скалах, вдоль русел горных рек.
В конце лета утицы учили детенышей летать и впервые становиться на воду… Наступала тревожная пора. Мы с Эрвином много лет подряд в конце лета начинали приглядывать за гнездами и ждать… особенно сложно было по вечерам, когда хотелось спать и слипались глаза, а утки тревожно переговаривались, словно спрашивали: пришло? Пришло время? Может, именно сегодня?
Рано или поздно «сегодня» наступало. И тогда безжалостные утиные мамаши выкидывали пищащие комочки из уютных гнездышек, одного за другим. Ужасное зрелище летящих вниз крохотных уточек, большинство из которых все же справлялось с первым полетом.
Наблюдать за утками поручил нам папа. Не знаю, почему. Мне казалось, это жестоко. Слишком беспомощны мы с Эрвином были, ничем не могли помочь утятам. Разве что собственноручно высаживали самую мягкую травку под окнами дворца, там, где утки заводили гнезда. Эрвин призывал воду, чтобы поливать клумбы, и трава всегда росла густая, словно шелковая.
Переносить гнезда пониже нам было запрещено. Равно как и брать птенцов в руки. Папа объяснил, что утки не признают тех, от кого будет пахнуть человеком. А если утята не научатся летать — не смогут выжить… Оставалось каждый раз верить, что обучение утят пройдет успешно. Мы с Эрвином чувствовали ответственность за них. И с гордостью следовали за вереницей галдящих утят до самого канала. Это был непростой путь. Почему-то утки всегда вели свой выводок по вишневой аллее, до места, где у самой воды оставалось основание маленького каменного моста, который когда-то назывался Вишневым. Вот там-то утки и отправлялись в свое первое плавание. Но до этого приходилось преодолеть немалое расстояние. Слуги, завидев важную процессию, загодя почтительно расступались в стороны. Кланялись они нам, но получалось — что и всему утиному воинству.
Даже когда выросли, все равно приходили с беспокойством посмотреть, как справляются «наши утки». Для нас, как и для маленьких утят, это было праздник. Первый, учрежденный нами самими — мы с Эрвином договорились об этом давным-давно и даже родителям об этом не рассказывали. Праздник Первого полета, вот как мы его назвали.
Но случалось, что праздник омрачался. Звериный мир суров…
Два года назад один утенок приземлился чуть в стороне от остальных. И пока родители с ворчливым шипением сгоняли своих малышей в пищащую кучку, на этого одного напала выскочившая из близлежащего кустарника крыса… Эрвин заметил произошедшее раньше всех и отшвырнул хищницу магией. Но было поздно. Взволнованные родители-утки потыкали жалобно плачущего птенца клювами… и оставили в траве, вернувшись к выводку.
— У него крыло сломано, — пояснил Эрвин, подошедший следом. Аккуратно завернув птенца в платок, он протянул притихший от страха комочек мне. Я помедлила, памятуя давно усвоенную науку. Но поняла, что утки уже не вернутся за этим беднягой.
Рыжего утенка по моему требованию пришлось посмотреть целителям. Они срастили ему крылышко. Но остальные птицы на рыжика внимания не обращали, а он… легко научившись плавать, отказывался летать. Я провела немало времени, уговаривая его хотя бы попробовать. Эрвин предлагал выбросить его из окошка — этажом ниже, чем обычно располагались утиные гнезда. Но даже на это я не решилась.
И птенец навсегда остался в дворцовом саду. С приходом холодов он перебирался в зимний сад. Эрвин звал его Рыжим Трусишкой. А я — когда была особенно зла на линезского принца — называла селезня, в которого превратился утенок, — Тилем. Конечно, когда была уверена, что никто не мог этого слышать.
С селезнем Тилем я могла поговорить спокойно, без насмешек и криков.
Не хотелось признавать, но я скучала по таким разговорам. А с линезским принцем мы уже давно не говорили по-человечески. Забавно… с уткой оказалось общаться куда проще.
Стоило мне сесть, как в камышах завозилось, и вскоре к лавочке выбрался рыжий селезень. Он подходил сначала с опаской, а потом резво побежал навстречу, приветственно крякнув. Я не могла не улыбнуться.
— Здравствуйте, ваше садовое высочество. Простите, не принесла ни кусочка сладкой булочки. В следующий раз обязательно прихвачу для вас угощение.
Рыжий Трусишка крякнул разочарованно, но все равно подошел и вспрыгнул на лавочку, неловко расправив крылья. Вот и все, на что он способен.
— Должна заметить, у вас грязные лапы, — сообщила я. — Совсем вы тут одичали…
Селезень виновато попятился бочком. Была у него и такая привычка… он вообще вел себя странновато, как будто пытался повторять за людьми. От этого казалось, что, услышав мой упрек, он устыдился.