Анна Мирович – Солнечное перо (страница 13)

Да, пожалуй, только Ардион мог поселиться там, где с болот приходят рогатые чудовища. Стук раскатился по крыше, пересыпался к окнам, и стекла тревожно зазвенели. Ардион ел с таким видом, словно не происходило ничего особенного – снаружи донесся смех, и веселые голоса, не мужские и не женские, пропели:

– Впустите нас! Потом придут великаны с тремя пастями на брюхе! Потом приползут холмы с тысячей мертвых глаз!

– Вкусно, – равнодушно заметил Ардион. – Они просто пугают. Не обращай внимания.

– Кто они? – спросила Антия. Зендивен пищал под диваном так, словно великаны и холмы уже вошли в дом и принялись рвать его на части.

– Призраки. То, что осталось от детей Солнечного кормчего, когда они утонули в этих болотах.

Словно услышав его, призраки расхохотались множеством голосов. За окнами стало совсем темно, и Антия услышала, как по крыше лениво зацокал дождь. Тотчас же послышался грохот: кто-то, обладавший десятком ног, не меньше, запрыгнул на крышу, заплясал.

– Впустите нас! – завыли за дверями. – Через лес уже идет черная шаманка с оленьими скелетами! Через лес уже летят гнилые голуби с перепончатыми крыльями! Лучше впустите нас, а не их!

Антия всхлипнула. Мысли путались, тело делалось каким-то чужим, сломанным, неправильным. Тело хотело встать, пройти к двери и отодвинуть засов – впустить то, что проникало ледяными пальцами в глубину разума. Она опомнилась только тогда, когда Ардион резким движением здоровой руки обхватил ее за плечи и произнес:

– Подумай о чем-нибудь хорошем. А я тебя удержу.

Ночь казалась бесконечной.

За окнами разлилось мертвенное бледно-голубое свечение – обернувшись, Ардион увидел черный гребень леса и прозрачных существ, которые плясали перед домом, кривлялись и заливались леденящим хохотом, корчили рожи. Когда-то он успел к ним привыкнуть и сейчас, после двух лет заточения в подземелье, понял, что относится к ним с прежним равнодушием. Человек с рогатой головой приникал к окну, заглядывал внутрь: морщинистое лицо злобного старика с вытекшим правым глазом и носом, свернутым на сторону, медленно обретало тонкие девичьи черты – их идеальная морозная красота была искажена бесконечным страданием.

– Открой, – звала она, и в ее голосе звенели слезы. – Ардион, открой, прошу. Ты же помнишь. Ты же знаешь. Ты же сам видел, что наш отец сделал со мной за…

Потом ее сметало в сторону невидимым ветром, и грохот по крыше усиливался. Из болот поднимались новые призраки – чуяли живую кровь, хотели сделать глоток.

– Тьма способна исказить любой свет, – прошептала Антия, словно завороженная. Она сидела на полу, прильнув к Ардиону, он обнимал ее здоровой рукой, и призраки заливались хохотом на крыше – все было как всегда. – Странно, что у тебя убежище именно здесь.

В отличие от иномирянки, Ардион вообще не испытывал неудобств. Призраки пугали его примерно так же, как могли бы пугать комары или мошки. Рана почти затянулась – оценив ее состояние, Ардион застегнул рубашку, поднялся, зажег маленькую лампу, и в доме сделалось уютно. Призраки завыли еще громче, и кто-то из них всем телом ударился в дверь. Конечно, он никогда не сокрушил бы ее, но грохот получился изрядный.

– Попробуй расслабиться, – предложил он, снова садясь рядом с Антией. – На самом деле это очень простой фокус: постарайся не думать о них.

– К этому невозможно привыкнуть. – Антия прерывисто вздохнула, взяла его за руку, и Ардиону подумалось, что она устала. Вымотана в край. В самом деле, для юной девушки сегодня было слишком много приключений и крови – Ардион даже почувствовал жалость.

– Я не предлагаю привыкать, – усмехнулся он. – Просто не слушай. Думай о чем-нибудь приятном. У тебя ведь было что-то приятное в твоей Тарелке?

– Таллерии, – хмуро ответила Антия и почти беззвучно добавила: – Не было. Не помню.

Зендивен устал пищать. В какой-то момент беснование призраков за стенами начало стихать – тогда принц альвини вынырнул из-под дивана, свернулся калачиком, накрылся своими крылышками и уснул в облаке светящейся пыльцы с запахом меда. А в душе Антии все звенело и тряслось – она не говорила ни слова, но Ардион ощущал эту дрожь, и крючок все сильнее погружался в его грудь.

Солнечная кровь и королевское серебро объединяют и исцеляют миры. Некстати вспомнилось белое платье Антии – в зеркальном отражении она была одновременно королевой и испуганной девчонкой, которая несла на себе слишком тяжелую ношу.

– Почему они стали такими? – спросила она. Сквозь ее страх теперь пробивалась скорбь. Конечно, дети Солнечного кормчего не совершили ничего настолько ужасного, чтобы их потом превратило в голодных шепчущих призраков, просто тьма изувечила и исказила то, что от них осталось. Антия не смотрела в сторону окна – в дом сейчас заглядывала женщина с козлиными рогами и зашитыми глазами. Под веками что-то шевелилось и дрожало, словно пыталось найти путь на свободу.

Кажется, когда-то ее звали Нашента-Ла, дитя пустынь. От нее и сейчас веяло жаром.

– Их окутала тьма на болотах. Та, что была здесь еще до появления людей, ей нужно только пожирать и калечить, – пояснил Ардион. По крыше процокали копытца, и послышалось хлопанье крыльев; он поднял голову, прищурился и добавил: – А этих раньше не было. Вот мои новые братья, о которых ты спрашивала.

Смех снаружи сделался визгливым и нервным, а потом оборвался, и над домом разлилось чавканье и хруст: кого-то с аппетитом пожирали. Должно быть, какая-то глупая ночная птица, на свою беду, решила пролететь над домом. Антия вздрогнула всем телом и сильнее стиснула его руку – Ардион снова обнял ее, и она негромко спросила:

– А кто такая Махивари? Ты ее звал в бреду.

Он покосился в сторону окна, и Антия невольно посмотрела туда же. К стеклу прильнуло очередное женское лицо, искаженное голодом и неутолимой тоской. Из левой глазницы прорастали лилии, волосы поднимались дыбом, окружая голову короной. Заметив, что на нее смотрят, женщина содрогнулась, затряслась, и из ее левого плеча начало выламываться что-то костлявое, многосуставчатое.

Когда-то она была прекрасна. Когда-то Ардион смотрел на нее, и все в нем стремилось лететь, подниматься под облака, искать слова, чтобы сказать что-то еще, кроме «люблю», изувеченного напластованиями пошлости. Когда-то они действительно любили друг друга – была весна, солнце разбрызгивалось по ручьям, и мир казался бескрайним и светлым.

Все кончилось. Сейчас он даже не мог вспомнить лица Махивари – призрак не имел к нему никакого отношения. В памяти остался только легкий девичий силуэт и рука, украшенная серебряными браслетами – Ардион когда-то держал ее и не хотел отпускать.

Потом ее забрали.

– Это она? – Должно быть, Антии сейчас хотелось отвернуться, но она не могла. Ардион чувствовал, что жуть, накатившая на нее, была такой силы, что почти заглушила разум – и Антия снова дернулась в сторону, повинуясь визгливому приказу из-за окна, раскатившемуся над лесом и болотами:

– Поднимись и впусти нас, мелкая сучка! Вставай!

Ардион с силой прижал ее к себе, и от его пальцев растеклась золотая дымка, пахнущая вишней и летом – только тогда она опомнилась, и ее страх уступил место стыду: щеки девушки окрасились румянцем, и Ардион невольно заметил, что она хороша собой. Не красавица – в Антии не было идеальной безупречности античных статуй, когда в лице нет ни малейшего изъяна, только совершенство, но Ардион видел в своей иномирянке силу и жизнь, и это было намного важнее любого очарования. Это было настоящим, это влекло.

– Да, это Махивари. Когда-то я ее любил, – сообщил Ардион тем будничным тоном, за которым хотел спрятать далекий отблеск своей тоски. Когда-то он пытался скрыть ее от себя и мира, заталкивал на самую глубину души, а потом вдруг понял, что от прошлого не осталось ничего, кроме пустоты. – Отец поднял ее в небо в своей ладье и сбросил оттуда в болота.

Он вспомнил сиреневую звезду, которая сорвалась и рухнула в трясину. Солнечный кормчий приказал ему стоять на балконе дворца и смотреть. Это была казнь – наблюдая за ней, Ардион старался держаться как можно равнодушнее и радовался, что отец не видит его лица.

В тот миг он готов был убить Солнечного кормчего. Разорвать, уничтожить, вычеркнуть из жизни. Попади ему тогда в руки копье гривлов – от отца и пепла бы не осталось.

А потом он смирился. Запер свое горе, сделал все, чтобы оборвать мысли и стереть воспоминания – не хотел лечь в трясине рядом с Махивари. Все равно ее было не вернуть.

Антия смотрела с жалостью – так смотрят барышни на героев своих романтических книжек. Наверное, она думает о том, почему он построил дом именно здесь – конечно же, чтобы быть рядом с той, которую любил, романтические герои всегда так поступают, если верить той девичьей болтовне, которую он иногда слышал.

– Не думала, что ты можешь кого-то любить, – призналась Антия. Ардион скептически усмехнулся, и она добавила: – Что тебе вообще нужна любовь. Что ты способен дорожить кем-то. Заботиться, беречь…

– Да, я не сомневался, что произвожу на тебя именно такое впечатление, – сказал Ардион. Легонько дотронулся до ее подбородка, подумал: не поцеловать ли – просто так, в шутку, чтобы она больше ему не дерзила и не задавала лишних вопросов. Он полагал, что Антия отпрянет от него – но нет, она даже не шевельнулась. От нее сейчас веяло тем же теплом, каким когда-то от Махивари, и Ардион подумал, что должен ее удержать и сохранить.