Анна Михайлова – Княжий венец (страница 33)
- Пойдем, девка. Нечего тебе к старосте соваться. У него двое лбов – сыновей неженатых. Куда тебе с ними? В одну баню что ли?
- Я…
- Не боись, пришелец миргородский. Верну красу твою, волос с нее не упадет, - ухмыльнулась Велеславу старуха, сверкнув белоснежными зубами, - ей еще многое предстоит. Ежели сама она и судьба ее не сплошает.
Тамирис заколебалась, вопросительно посмотрела на князя. Разделяться не хотелось, мало ли. Но если нет в предложении ничего дурного? Тогда заупрямиться – недоверием обидеть.
- Не бойся, Леслав. Слово даю, ничего дурного с твоей женщиной не случится, - выступил вперед староста, - мы все вам жизнью обязаны.
- Ежели через полчаса не вернется – сам за ней приду, - неохотно согласился князь, прожигая настырную старуху взглядом. Да только та не робкого десятка оказалась.
- Экий ты быстрый. Это вам, мужикам, в бочке с водой вдесятером помыться можно. Придем, как в порядок себя приведем. Поклажу с вещами ко мне в дом несите, - резко скомандовала старуха, подхватывая Тамирис по локоток, - сама ж видишь, что не от меня угрозы?
- Вижу…
- Тогда пойдем. Подождет соколик твой ясный, – темные глаза глянули насмешливо.
- Он не мой!
- Так-то оно так. Но мало ли как судьба повернется.
Домик Ружицы стоял на окраине деревни, практически жался к частоколу. Закопченный деревянный потолок, лавки вдоль стен, на полавочниках[2] горшки разномастные. Большую часть жилища занимала печь, вокруг и на которой сушились травы. Оттого и пахло в комнате умопомрачительно: летним лугом, веселыми шумящими дубравами.
- А у меня уже и готово все, - захлопотала старуха, - печь стопила, да притушила. Соломки постелила, отвары готовы. Полезай, милая.
- Куда?
- Как – куда? Бани у меня нет, в печи и помоешься.
- Где?!
В голове мгновенно всплыли страшные сказки про путников, сваренных заживо злой колдуньей. Видать до того у нее все на лице написано было, что захохотала старуха задорным молодым смехом.
- Не злая я. И варить никого не собираюсь. А мыться в бане у нас – обычное дело, ежели зимой нет возможности из дому выйти. Загляни сама – довольно там места.
Посмеиваясь, отодвинула старуха заслонку. Тамирис ничего не оставалось как опасливо глянуть внутрь. И лаз не особо узковатый, а внутри так вообще просторно. Не зря печь у старухи добрую треть избы занимала. В рост полный не встать, а вот сидя можно себя чувствовать вполне вольготно, как в купальне. Голова ничуть не достает до «потолка». Внутри уже стояли бадьи с водой, а некоторые, судя по запаху – с отварами.
- Я тебе для волос травы запарила. И для купания. Ополоснешься после мытья. Вот тут, – кивнула на маленький горшочек – мыльный корень с водой. Всю грязь смоет. Так что? Рискнешь или так и будешь вокруг своих желаний ходить? – хитро посмотрела старуха, тряхнув седыми космами.
- Не понимаю о чем ты, уважаемая.
- А себе врать – дело последнее. Иди, милая, искупайся. Может в голове и на сердце прояснится, - с кряхтением присела на лавку, отложив клюку.
Едва только девушка нырнула в печь, старуха подскочила с лавки и схватив приготовленные ингредиенты начала готовить все для наговора. Многим помочь не могла – силы не те. Но хоть как-то…
В странном, непривычном месте Тамирис намылась власть. Запах влажного сена, которым был выстелен «пол», смешивался с ароматом отваров и мыльного корня. Девушка с наслаждением промыла волосы, потом и тело задышало чистотой. Отвары старухи, которыми она облилась в конце – придали легкость, в голове царила легкая эйфория. Вынырнув из печи, Тамирис обернулась приготовленным полотенцем.
- Ну как? – с хитринкой спросила знахарка.
- Будто заново родилась. Спасибо.
- А то! В печи для девки купаться – самое лучшее. Ничто злое не прилипнет, как по дороге из бани. Не откажи уж и в еще одном. Настой приготовила для тебя. Испей, чтоб Тьма сегодня не утянула.
Тамирис приняла из рук горячую кружку. Вдохнула густой травяной аромат.
- Ты и такое можешь?
- Не особо много могу. Чуть в сон тебя клонить будет – не более. Но частить с этим зельем нельзя. Это только для сегодня, потому как больно много ты сил отдала. Сама знаешь – не менее чем на сутки увело бы. А сейчас время поджимает, нельзя его терять на сон беспробудный.
- А что там еще? Сила твоя?
- Нешто чувствуешь? Ишь какая. Наговор там для силушки и удачи. Не бойся, девка, худого не сделаю. А что тяжко тебе, знаю не понаслышке: богине смерти много лет служила. Тяжело Тьму на плечах носить.
Подумала Тамирис, к себе прислушалась. От старухи действительно не чувствовалось угрозы. И печать Темной богини лежала над головой.
- Ты говоришь, что в прошлом служила богине. Тогда почему я вижу ее серп над тобой?
- Сейчас не служу. Но на погост до сих пор провожаю, чтобы было все честь по чести. Некому больше. А силы у меня – жалкие крохи, только знания остались. Пей скорее, а то бешеный твой заждался. Не ровён час – прибежит.
При упоминании неугомонного десятника щеки Тамирис вспыхнули.
- Не мой он. Соратники мы, - отхлебнула крепкого отвара с медом, чтоб лишнего не сболтнуть.
- Ну-ну. Тогда, упрямая, погодь – еще одно сделаю.
Старуха, позабыв про клюку, подскочила с лавки. Ловко достала из печи три уголька.
- Вот туточки у меня вода «непитая», – пробормотала себе под нос.
- Какая?
- Токмо с колодца. Не пил еще никто.
Поставив чашку с водой на шесток, знахарка бросила в нее вынутые из печи угольки, добавила щепоть соли и торопливо шевеля губами произнесла неслышный заговор. Затем подула на воду три раза и три раза плевала в сторону. С готовым снадобьем подошла к ничего не подозревающей девушке и внезапно спрыснула на нее. На возмущенный взгляд предупреждающе подняла указательный палец, приказывая молчать. После чего протянула чашку и приказала отхлебнуть три глотка. А далее так и вовсе сбрызнула на рубашку в районе сердца и на лоб. Оставшееся снадобье знахарка выплеснула на притолоку[3].
- Вот теперь – все.
- Объяснишь – зачем?
- А это девонька, чтоб разум перестал от сердца отгораживаться. Привыкла все умом решать. А не всегда оно верно.
- Так легче…
- Кто ж спорит? Боязно сердцу довериться. А без него - жизни нет. Только через него можно и за край, и через край. Сейчас – забудь, потом мои слова вспомнишь. А сейчас я еще одно полотенце дам, чтоб мы волос твой скорее высушили. Поди заждались нас у старосты.
[1]Морена- богиня зимы, судьбы и смерти в древнеславянской мифологии
[2]Полавочник– длинная полка над лавками по периметру всей избы. Использовались как место для хранения самых разнообразных бытовых предметов.
[3]Притолока- верхний косяк в дверях.
Глава 24.
Дом у Хвата-охотника был добротным, как внутри, так и снаружи. Старуха оказалась права – их заждались. К трапезе за уже накрытым столом приступили конечно, но аккуратно, степенно. Угощались в основном закусками – капустой, солеными грибочками да блинами, которые принесли местные бабы. Сам староста с двумя сыновьями-близнецами жил бобылем. Как унесла лихоманка супружницу его пару лет назад, так он один и остался. Были бабы вдовые в селе, до только ни к кому душа не лежала. Стряпать еду он сам умел, и сыновей научил нехитрому обращению с печью. Дому, ясное дело, женский догляд нужен. Для этого, скрепя сердце, договорился с одной, помогала за долю с добычи. Сам для себя решил, что токмо для дела посторонняя баба в его избу ходить будет.
После полутемных сеней Тамирис даже замешкалась на секунду. В комнате было светло – и от окон открытых, благо дело погода позволяла, еще и свечи на столе горели – ибо осенний день короток, пролетит и не заметишь.
Сам староста сидел во главе стола, неторопливо вел беседу. По правую руку от себя усадил Леслава, как почетного гостя. Сыновья его, веселые вихрастые близнецы, сидели на дальней лавке у стены. Не по возрасту им со зрелыми мужами за столом дела обсуждать, хоть и добрые уже охотники. Немудрено – при таком-то отце. Рядом со старостой расселись наиболее уважаемые мужчины селения, большинство из которых она мельком видела в битве у стен деревни.
Разговоры за столом утихли, стоило девушке переступить порог. А Тамирис остановилась как вкопанная, не в силах отвести глаз от десятника. Глупо, но все существо ее устремилось к нему. Захотелось прижаться, уткнуться носом в тепло рубахи, чувствовать твердость мышц, и уверенную руку, что так нежно может гладить по спине. Вот зачем он так убийственно-хорош? Влажные темные волосы небрежно зачесал назад, открывая умное, волевое лицо. Щетина на щеках исчезла, а память услужливо напомнила ласковое колючее прикосновение при поцелуе… Вмиг стало душно, но девушка не могла отвести взгляда. Как же разительно отличался он от деревенских! Не только красотой лица или шириной плеч. Было в нем, в его строгом взгляде что-то такое, что заставляло людей слушаться и подчиняться. Как звери на водопое расступаются перед матерым хищником…
Властелин – почему-то пришло на ум, но Тамирис отмахнулась. Лезет же всякое в голову! Просто Леслав привык командовать своим десятком вот и… Не успела мысль додумать, как поднялся он и зашагал ей навстречу. Жадно оглядывая всю ее фигурку в ладно сидящих (будь они неладны!) штанах, рубахе белоснежной, широким красным кушаком подпоясанной. Стройная, изящная вся, да только помнил он, какие округлости скрывает широкая рубаха. Яркой вспышкой мелькнуло в голове воспоминание о танце. Жаркой волною пробежало, заставив ускорить шаг к ней навстречу. Глянул на нее, едва сдержавшись, чтоб к губам алым не прильнуть. Сладко, ох и сладко целует валорка! Фиалковые глаза загадочно блеснули, а на скулах заиграл румянец, еще более оттеняя алебастровую бледность кожи. Хотела она глаза опустить, но не дал. Поймал ее взгляд и не отпускал.