Анна Маццола – Заводная девушка (страница 14)
– Ты должна быть очень внимательной, – медленно произнес Рейнхарт. – Относиться к часам нужно деликатно. Понимаешь? Обращайся с ними как с живыми существами. Если нарушишь их равновесие, они остановятся. И что мы тогда будем делать?
Несколько секунд Мадлен могла только смотреть в его черные немигающие глаза, потом сказала:
– Конечно, месье. Я буду более внимательной.
– Да, – кивнул Рейнхарт. – Умница. Для меня важно, чтобы я мог тебе доверять.
Тик-так, шепот, тик-так. Мадлен слушала эти звуки, лежа поздно вечером в постели и разглядывая завитки свечного дыма на фоне стены. Несмотря на усталость, ей не удавалось быстро засыпать в этом доме, наполненном неумолчным тиканьем и какими-то тайными делами, творящимися в богато убранных, но сумрачных комнатах. И даже когда она засыпала, ее сны были полны часов, механизмов, цифр и неумолимого хода времени. Мадлен уже погружалась в сон, как вдруг услышала звуки, долетавшие снаружи. Она открыла глаза и стала вслушиваться. Скрип упряжи, лошадиное фырканье. Затем раздались мужские голоса, негромкие, но отчетливые, ибо ее комната выходила на улицу. Девушка подошла к окну, отодвинула занавеску и увидела карету темно-красного цвета. Лошадь перебирала ногами, и пар от дыхания густо поднимался в воздух.
Двое выносили из кареты большой черный ящик. Третий, с фонарем в руках, указывал им путь. Лица́ его Мадлен не видела, только макушку головы, но характерная манера двигаться указывала, что это доктор Рейнхарт. Ящик имел длину гроба. Наконец-то она увидела что-то сто́ящее.
Мадлен выбралась из постели и, дрожа от холода, подошла к двери. Может, рискнуть спуститься ниже или это безумие? Из соседней комнаты доносился ровный храп Эдме. Если повариха или доктор Рейнхарт застигнут ее врасплох, вся затея с треском провалится. С другой стороны, если ей будет нечего сообщить полиции, она не получит ни су, не говоря уже о крушении ее замыслов. Такая перспектива казалась Мадлен еще хуже.
Разговор продолжался, однако слов было не разобрать. Судя по интонации голосов, вопросы и ответы. Мадлен открыла дверь, босиком пробежала по темному коридору и по задней лестнице спустилась вниз. Там было темно. Мадлен ориентировалась по блеску начищенных перил и слабому свету в холле. Она приблизилась к мастерской и теперь слышала каждое слово.
– Я просил совсем не это, – раздался голос Рейнхарта. – Я же самым подробным образом рассказал, чтó мне нужно. – Несколько слов, произнесенных скороговоркой, она не разобрала. Потом: – Слишком старый.
– Вы чересчур привередливы, месье. Мы имеем дело с тем, что удается достать.
У Мадлен свело живот. Разговор шел о телах, но не о телах восковых женщин в ящиках. Должно быть, ночные гости Рейнхарта – торговцы трупами. Живя в доме маман, она знала эту публику. Они собирали по больницам и тюрьмам тела одиноких покойников и продавали врачам и анатомам. Если же не представлялось возможности добыть труп законным путем, то не брезговали выкапыванием мертвецов с кладбищ. Мадлен могла побиться об заклад: эти двое как раз и торговали кладбищенскими трупами, иначе не приехали бы сюда под покровом темноты. Их деяния считались преступлением. И как понимать слова Рейнхарта «самым подробным образом»? Мадлен они очень не понравились. Наверное, они касались его отвратительных опытов. Может, ее догадки верны?
– Это важно для моей работы, – говорил Рейнхарт. – Поняли? Прошу не появляться здесь, пока не найдете именно то, что я просил.
В ответ послышалось бормотание, затем звук шагов, становящихся все отчетливее. Мадлен поспешила к лестнице и притаилась в темноте, вжавшись в стену. Биение сердца отдавалось у нее в затылке.
Дверь открылась. На пол холла лег прямоугольник света. Замелькали длинные тени. Из мастерской вышли двое: один был толстым коротышкой, второй – ростом повыше, с сутулыми плечами. Его тень чертила тонкую кривую по стене. Затем вышел Рейнхарт все с тем же фонарем:
– Уезжайте без лишнего шума.
Мадлен торопливо поднялась к себе. Вновь отодвинув занавеску, она увидела, как кучер разворачивает лошадь. Карета медленно покатилась. Лошадиные копыта глухо стучали по камням. Мадлен зажгла свечу, вынула из сундучка писчие принадлежности и пододвинула стул к столику. Разгладив бумажный лист, она окунула кончик пера в чернила и начала писать:
Писала она быстро, рассказывая Камилю о подслушанных разговорах и прочитанных письмах, а также о недавнем ночном визите людей с ящиком. После этого ее рука замерла. О чем еще написать? Мадлен не знала, почему эти двое привезли труп ночью и что доктору не понравилось в привезенном теле.
Закончив письмо, Мадлен подула на чернила, посыпала написанное песком, потом аккуратно стряхнула песок, сложила лист и запечатала письмо свечным воском. Воск она придавила печатью с изображением лисы. Эту печать вручил ей Камиль.
– Обычно мы зовем осведомителей «мухами». Они, как мухи, жмутся к стенам, блестят глазками и слушают. Но при твоих рыжих волосах, светлых глазах и бесшумных шагах ты больше похожа на лису. Будешь моей лисичкой.
На следующий день Рейнхарт объявил, что его кролик почти готов.
– Завтра игрушку отправят супруге маршала де Мирпуа, – сообщила Эдме, меся тесто. – Аккурат к версальскому балу.
– Кролик… к балу, – рассеянно произнесла Мадлен. – Мне это в диковинку.
Она по-прежнему думала о ночных визитерах и карете, зловеще поблескивавшей в свете уличных фонарей.
– Кролик станет частью костюма. – Эдме закатала рукава и посыпала стол мукой. – На ихних балах чего только не творят. Вырядятся в платья, такие, что стыдоба, прости Господи! Бедняжки-швеи неделями портили глаза, чтобы это сшить. Кто древним богом оденется, кто зверем каким. А потом лопают деликатесы, о каких ты и не мечтала: меренги вышиною до небес и мороженое в виде лебедей.
Эдме сердито покачала головой. Мадлен понимала: повариха, как и она, только фантазировала о придворной жизни, о том, как придворные в дорогих, расшитых драгоценностями костюмах танцуют среди причудливо подстриженных деревьев и кустов, а потом объедаются сластями, запивая вином.
– Эдме, а ты сама хоть раз бывала во дворце?
– С чего бы мне? Нет у меня времени на эту чепуху.
– Моя мать была, – сказала Мадлен. – И сестра тоже. В прошлом году. Надели самые лучшие платья, расфуфырились. Дальше галереи для публики их не пустили. Там и стояли вместе с остальными зеваками и смотрели, как король торжественно ест яйца всмятку.
– Такого ты никогда не увидишь, – потом рассказывала Коралина, когда обе вернулись растрепанные, и от обеих пахло спиртным. – У куртизанок лица раскрашены, как у куколок. Подолы платьев шириной с дверь. Их не отличишь от придворных дам. И наряды, и манеры за столом одинаковые. А ходят так, словно парят над землей. Отчасти так оно и есть.
Мадлен во дворец, естественно, не взяли. Маман об этом даже не заикнулась. Ее оставили драить полы и стеречь материнскую собственность. Если хочешь показать себя в Версале с лучшей стороны, незачем брать туда дочку, у которой половина лица изуродована.
Эдме взяла скалку и, глядя на Мадлен, сказала:
– И правильно сделала, что не поехала туда. Говорят, там воняет сильнее, чем от Сены летом, а все придворные заражены сифилисом.
Когда Мадлен поднялась наверх, чтобы почистить серебро, то увидела Веронику стоящей перед кроличьим домиком. Домик опустел. Грубо сделанная дверца была распахнута настежь. У Мадлен сжалось сердце.
– Мадемуазель Вероника, что случилось?
– Ему потребовалась кроличья шкура. Так он и сказал.
Мадлен стало трудно дышать.
– Ваш отец?
– Да, – ответила Вероника, продолжая глядеть на пустую клетку. – Шкура сделает автомат более похожим на живого кролика.
Мадлен встала рядом с девушкой, подыскивая слова. Она с самого начала знала: кролик долго не проживет. Жозеф рассказывал ей, что Рейнхарт не пощадил ни гусыню, несущую золотые яйца, ни другую живность. Каждому он сохранял жизнь до тех пор, пока зверек или птица требовались ему в качестве модели (или «образчика», как он говорил), после чего переходил к изготовлению следующей игрушки. И все равно содрать шкуру с кролика, успевшего стать любимым питомцем его дочери, было жестоко. Разве он не замечал, что Вероника брала кролика на прогулку, гладила и ласкала? Или, наоборот, все видел, но решил преподать девушке своеобразный урок?
– Я только начала к нему привыкать, – сказала Вероника.
– Да, мадемуазель. – Бледное лицо Вероники на мгновение напомнило ей Сюзетту, и Мадлен почувствовала неуместную жалость к хозяйской дочери. – Хотите, я куплю вам другого кролика? Сегодня и схожу в тот же магазин.
– Спасибо за доброту, Мадлен, но не надо делать глупостей. Ну зачем мне кролик?
«Он тебе еще как нужен, – подумала Мадлен. – Больше тебе некого любить». Она тут же отругала себя за мягкотелость. Так она быстро окажется в тупике. Если жизнь ее чему и научила, так это умению держать себя на замке и не поддаваться чувствам. Пора и Веронике учиться тому же.