Анна Мари Тендлер – Мужчины называли ее сумасшедшей. История исцеления назло бывшим (страница 1)
Анна Мари Тендлер
Мужчины называли ее сумасшедшей. История исцеления назло бывшим
Anna Marie Tendler
Men Have Called Her Crazy: A Memoir
© 2024 by Anna Marie Tendler
© Новикова Т. О., перевод на русский язык, 2025
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
Посвящается женщинам, которые держали меня за руку, когда я потерялась
Глава 1
Сначала у меня забирают чемодан. Они ищут в моей одежде запрещенные предметы. Кто такие «они»? Работники больницы, особая команда – за время пребывания здесь я их больше не увижу. Они дружелюбны, но не особо. Причина: годы общения с пациентами, которых обыскивали против их воли, которые злились на то, что оказались здесь, и которые изливали гнев на персонал первой линии. Они быстро подстраиваются под настроение и поведение пациентов. Если злишься и возмущаешься, как парень, которого обыскивают рядом со мной, действуют резко и решительно. Если, как я, сам выбрал это место и даже испытываешь облегчение от того, что попал сюда, с тобой разговаривают спокойно и вежливо, спрашивают, все ли хорошо, предлагают перекусить. Я соглашаюсь только на одноразовый стаканчик воды.
Пять минут сижу в кабинете в полном одиночестве. Бежевые стены, серый ковер, деревянная табличка на стене – «НАДЕЖДА». Входит дружелюбная сестра лет пятидесяти. Она ведет меня в смотровую, точно такую же, как у любого врача. Сестра представляется, хотя вряд ли хоть кто-то способен запомнить ее имя в подобных обстоятельствах. Я точно не запомню. Она задает множество вопросов.
– Почему вы здесь?
– Навязчивые мысли о самоубийстве, вред самой себе, пищевые расстройства.
Стараюсь не плакать, хотя впервые сказать это вслух и так спокойно очень нелегко.
– Есть ли у вас аллергия на какие-то препараты?
– На сульфаниламиды.
– Вы испытываете чувство никчемности?
– Да.
Я обратилась в эту больницу по рекомендации моего психотерапевта, доктора Карр. Она почувствовала, что мы зашли в «тупик» (по ее словам), и не знает, что со мной делать (по моим словам). Я планирую принять участие не в обычной тридцатидневной программе, а в новой, которая длится всего семь дней и обеспечивает психиатрическую и психологическую помощь пациентам, которым не могут поставить правильный диагноз в других местах.
Входит психиатр. На нем вполне приличная рубашка с воротничком на пуговицах и брюки цвета хаки. Впрочем, рубашка слишком мятая, а на правом колене застарелое кофейное пятно. Хотя больница не имеет никаких религиозных связей, психиатр точно еврей. Я сразу это понимаю по кипе. Психиатр-еврей – это нормально. Иудаизм – вера, дозволяющая сомнения. Она подталкивает людей к вопросам – даже к вопросам об их отношении к Богу и ко всему священному. Евреи любят анализировать. Я это знаю, потому что сама еврейка. Психиатр, доктор Сэмюэлз, задает вопросы, которые должны выявить возможный психоз или биполярное расстройство.
– Слышите ли вы какие-то разговаривающие с вами голоса?
– Нет.
– У вас случались длительные периоды эйфории?
– Нет, но звучит соблазнительно.
– У вас случались длительные периоды депрессии?
– Да, но, думаю, не в том смысле, какой вы вкладываете в это понятие.
Мне кажется, мой ответ должен был вызвать улыбку, однако доктор остается абсолютно серьезным. За десять минут меня просят припомнить случаи физического и сексуального насилия. По-моему, подобные вопросы стоило оставить до третьего дня. Хотя о таких вещах чаще легче разговаривать с посторонними людьми, поэтому отвечаю. Я рассказываю о нескольких случаях насилия со стороны мужчин. Неважно, насколько странным все это кажется сейчас, тогда я не понимала всей трагедии.
– Похоже, вы хотите сказать, что все было по согласию? – уточняет доктор Сэмюэлз.
Я пожимаю плечами.
Все, что я пытаюсь объяснить, звучит расплывчато: словно это важно и в то же время неважно. Можно ли считать это насилием? Или взрослые просто исследуют сексуальные границы, которые их учили не замечать? Говоря о столь неконкретных ситуациях, я чувствую себя глупо. Сама не знаю, что это значит. Может, и вовсе ничего.
Доктор заставляет меня следить за его пальцем взглядом, не поворачивая головы. Ему нужно убедиться, что у меня нет опухоли мозга. У меня ее действительно нет. Прежде чем выйти из кабинета, он останавливается и оборачивается.
– А вы когда-нибудь писали предсмертную записку?
– Нет. То есть да. Я не уверена. Мне так кажется…
– Когда вы ее писали, вы собирались после причинить себе вред?
– Да.
– Но не делали этого.
Наконец-то он улыбается.
– А у вас случались долгие периоды ограничения в еде?
– Не совсем. Летом 2020-го.
– И почему вы перестали есть именно тогда?
– У меня развилась сильнейшая тревожность, еще более усиливаемая пандемией. Поначалу не ела, потому что так тревожилась, что аппетита совсем не было. А потом это превратилось в игру с самой собой. Ситуация «насколько далеко я могу зайти». Мне просто хотелось чувствовать, что я хоть что-то могу контролировать.
– Понимаю, – кивает психиатр. – Спасибо.
И с этими словами уходит.
Дожидаясь возвращения сестры, я думаю о своей записке, о ее абсурдности и эгоизме. Она о том, что никто из окружающих не обращал внимания на мое психическое и физическое угасание. Самым ужасным в ней были слова, как я надела на вечеринку очень сексуальное платье, но никто не сказал, как классно я выгляжу. Записка была полна яда и ярости. Гнев настолько ослепил меня, что я была готова положить конец всему из-за чего-то абсолютно тривиального, как леопардовый принт платья Нормы Камали. Но за суетным тщеславием скрывалась глубокая депрессия, бездонная пропасть тревожности, бессмысленности существования. Женщина потеряла вкус к жизни, за которую некогда так судорожно цеплялась. Перечитав свою записку и испытав глубокий стыд за ее содержание, я на следующий же день разорвала ее в мелкие клочки и разбросала по корзинкам для мусора в своей нью-йоркской квартире.
Сестра взвешивает меня, измеряет рост. 158 см. 37 кг в одежде. Записывает показатели, никак не проявляя своего отношения. В кабинете нет зеркал, но я знаю, как выгляжу: худые, костлявые руки, впадина на уровне бедер, когда я стою, соединив ноги, выпирающие ребра и бедра, гру́ди, почти растворившиеся в костлявой грудной клетке. Сестра измеряет давление (невероятно низкое), и я в тысячный раз слышу: «Вау! Вы будете жить вечно!»
Если до этого момента у меня были иллюзии относительно того, что я прохожу обычный медосмотр не в настоящей психиатрической больнице, они мгновенно развеиваются, когда сестра предлагает мне раздеться. У меня ничего нет. Она ощупывает одежду.
– Ничего личного, – звучат извинения.
Я писаю в баночку – третья проверка присутствия моей готовности к госпитализации. Сестра осматривает меня для оценки серьезности повреждений, которые я наносила себе. Они очень серьезны. Отклеиваю пластырь, удерживающий повязки на месте порезов на руках и ногах.
– Вы причиняли себе вред?
– Да, – отвечаю я, удивляясь, что врачи и медсестры совершенно не общаются друг с другом.
Сестра тщательно осматривает мои руки и ноги.
– Как вам кажется, не могла ли в порезы попасть инфекция?
– Нет, я тщательно делала перевязки, – отвечаю я, и сестра что-то записывает в карту. – Думаю, это была часть ритуала.
С момента приезда прошло около полутора часов. Я уже одета и сижу в приемной в полном одиночестве. В комнату кто-то заглядывает и говорит, что осматривать мои вещи почти закончили и долго ждать не придется. Зря я не согласилась перекусить, когда предлагали. Надеюсь, еще что-то предложат. Господи, есть-то как хочется! Дверь закрывается, я вскакиваю, но горло так пересохло, что удается выдавить из себя лишь одно слово: