Анна Малышева – Потерявшая сердце (страница 49)

Той же ночью, сняв новенький мундир, Илларион переоделся в свою старую одежду и, вооружившись ножом, отправился в кабак.

«Нептун» ютился в темном, узеньком переулке, среди дряхлых лачуг, в окнах которых не было ни искры света. Одноэтажный бревенчатый дом с покосившейся крышей отличался от своих убогих соседей только вывеской да фонарем со свечкой внутри, слабо освещавшим крыльцо. Иллариона сразу насторожили два обстоятельства: во-первых, окна «Нептуна» были темны, во-вторых, входная дверь заперта. Несмотря на это, он поднялся на крыльцо и постучался. Спустя минуту, за дверью послышался глухой голос:

— Чего надо?

— Выпить бы, хозяин, — произнес гость нарочито хриплым, хмельным голосом.

— Все уже выпито, — грубо ответили ему, — ступай отсель!

Бывшего разбойника не смутил такой категоричный ответ. Он спрятался в жидких кустах акации, что росли под окном, и стал выжидать. Минут через двадцать к «Нептуну» подошел человек с мешком и трижды стукнул в дверь — два раза коротко, торопливо, и еще раз после небольшой паузы. Хозяин тут же открыл, приговаривая: «Данила, наконец-то! А мы уж тебя заждались!» — «Все пришли?» — спросил гость. «Ждем еще двоих», — ответил хозяин. Голоса смолкли за дверью.

Илларион вышел из своего укрытия, потоптался минуты три и снова поднялся на крыльцо. После условного стука ему открыл хозяин. Невысокий мужчина лет сорока, с лысой головой и шрамом над бровью поднес свечку к самому лицу Иллариона и отшатнулся.

— Кто таков? — испуганно прошептал он.

— Я же просил тебя как человека, налей выпить, — снова притворился пьяным Илларион.

Хозяин собрался было захлопнуть дверь, но бывший разбойник оказался проворнее. Он ударил кабатчика кулаком по голове, и тот беззвучно осел на пол. Пристав Колошин поднял уроненную свечу, прикрыл за собой дверь и твердым шагом направился в ту часть дома, откуда доносились веселые голоса и звуки гитары.

Без тени смущения он вошел в просторную комнату, где был накрыт стол, уставленный кружками с пивом и тарелками с закусками. За столом расположилось на отдых восемь разбойников, их общество скрашивали две размалеванные девицы. При виде незнакомца бандиты вскочили со своих мест и схватились кто за нож, кто за пистолет. Илларион вмиг оказался окруженным со всех сторон. Не тронулся с места только человек, сидевший в обнимку с гитарой на деревянном диванчике. Илларион решил блефовать до конца.

— Ну вот, сколько выпивки, а хозяин врал, что все кончилось!

Он пьяной походкой направился к столу, будто не замечая направленного на него оружейного арсенала, схватил полупустую кружку и опорожнил ее залпом. Ударив кружкой о стол, Илларион удовлетворенно крякнул:

— Ну, здорово, что ли, братцы! Что вытаращились? Неужто не признали?

Среди гнетущей тишины внезапно раздался громкий смех. Хохотал человек с гитарой, лица которого из-за тусклого освещения Илларион никак не мог разглядеть.

— Да это же Кистень! Вот так встреча! — Человек поднялся с диванчика и с распростертыми объятьями пошел к гостю.

— Касьяныч! — с облегчением выдохнул Колошин.

— Где борода твоя, парень?

— В Костроме оставил, чертям на мочалки…

— Знаю, знаю, — ухмыльнулся тот, — мы нынче все тут бритые. Столица все-таки, не глушь какая-нибудь! Бородатых фараоны за версту стерегут, тотчас карманы им выворачивают. Беглых крестьян нынче много.

Он называл полицейских на парижский манер «фараонами» и вообще выглядел франтом, в котором трудно было узнать одичавшего разбойника-помещика Касьяныча.

— А куда делся наш хозяин? — спросил кто-то из парней.

— Я, братцы, его оглушил маленько, — признался Илларион. — Он лежит в сенях, отдыхает.

Обе девушки захихикали. Они смотрели на удалого гостя с нескрываемым восхищением.

— Постой, а как ты меня разыскал? — заинтересовался вдруг Касьяныч.

— Трудно ль тебя разыскать-то? Ты гремишь уже на всю столицу. Скоро афиши будут клеить на тумбах: «Костромской помещик Касьянов дает гастроль в Санкт-Петербурге…»

— А все-таки, кто на это логово навел? — не унимался тот.

— Во сне ты мне приснился, в этом самом кабаке, — сохраняя прежний шутовской тон, ухмыльнулся Кистень. — Ну да хватит трепаться, я пришел по делу. Поговорить с тобой надо, с глазу на глаз.

Многое рвалось с языка у Иллариона, когда они остались наедине. Он когда-то считал Касьяныча товарищем, а тот обошелся с ним по-свински, оставил подыхать одного в лесу. Но как раз этой больной темы пристав решил вовсе не касаться, а сразу же выложил план, придуманный Савельевым.

— Тут на острове есть одна занятная квартирка. Хозяйка на днях уехала на дачу, оставила старика-лакея присматривать. В доме полно драгоценностей.

— Откуда ты это знаешь? — недоверчиво спросил Касьяныч.

— Пронюхал, — скупо бросил Кистень.

— Одного нюха тут мало. Я буду рисковать людьми, а вдруг там окажутся безделушки…

— Ты будешь очень сильно рисковать людьми, братец, потому что дом находится рядом с управой. Именно поэтому я и пришел к тебе, иначе сделал бы дело в одиночку.

— Рядом с управой? — вытаращил глаза Касьяныч. — Ты в своем уме, нет?

— И брать квартирку надо завтра ночью, — невозмутимо продолжал Илларион. — Старик-лакей сказывал, что на днях из провинции должны приехать родственники хозяйки.

— Нет, Кистень, мне это дело вовсе не нравится. Мы даже не успеем подготовиться как следует…

— Зато ты в одночасье набьешь карман, сможешь бросить шайку, в общество войдешь, на богатой невесте женишься! — заманивал его Колошин. Он знал, на каких струнах надо сыграть для разоренного помещика, который не мог не сознавать всей степени своего падения.

— Иди ты! — верил и не верил ему Касьяныч. — Не может быть, чтобы здесь, в Гавани, были такие богатые квартиры!

— Есть квартиры и побогаче, да те охраняются, как смерть Кощеева, а эта почти безнадзорная. Но, если ты мне не веришь, я найду другого напарника.

С этими словами Илларион встал и сделал вид, что хочет уйти. Касьяныч его остановил:

— Погоди, Кистень, не обижайся! На такое дело вдруг не решишься… А все-таки заманчиво, черт его дери!

На следующую ночь он дал Иллариону пятерых парней в подмогу. Они забрались в квартиру Савельева и были тут же схвачены полицейскими. В тот же час, не дав бандитам времени что-то заподозрить, старший полицмейстер со своими подчиненными окружил «Нептун» и арестовал остальных во главе с Касьянычем. Также взяли под арест хозяина кабака и двух проституток. Все они были направлены в Васильевскую тюрьму.

Частный пристав Колошин сам вызвался сопровождать в тюрьму главаря шайки.

— Что приуныл, Елизар Касьянович? — насмешливо обратился он к атаману, когда карета тронулась в путь. — Смотри, какие почести тебе — в отдельном экипаже везут.

— Ох, и паскуда же ты, Кистень! — угрюмо отозвался тот. — Быстрехонько из волка переделался в легавую собаку. Оборотень, право слово!

— Не знаю, как на этот счет у оборотней, но бросать в лесу раненого товарища — точно не по-людски, — парировал Илларион, сворачивая пахитоску. За недолгое время пребывания в Петербурге он пристрастился к курению, за что был уже не раз руган старшим полицмейстером. — Когда весь обгорелый, истекая кровью, я полз по тяжелому талому снегу и выл от боли, тогда и поклялся отомстить тебе за мои муки.

— Дурак! — в сердцах сплюнул Касьяныч. — Братцы-разбойнички хотели тебя пристрелить, чтобы не мучился. Да я им не дал, сказал: «Если выползет сам с того света, будет жить долго, а нет — на то воля Божья…» Взять с собой я тебя никак не мог. Ты в седле бы не усидел, да и лошадей на всех не хватало. Кое-кто из наших пешком в столицу пошел, да так и не дошел… Что ж, в беде каждый сам за себя!

Илларион ничего на это не ответил, только пыхнул ему в лицо пахитоской.

Начальник Васильевского острога с первого взгляда показался Колошину слишком мягким для такой службы. Лицо у него было тонкое, благородное, взгляд небесно-голубых глаз чистый, даже сияющий. Добавить к этому золотистые бакенбарды и усы, вечную улыбку на устах — получится картинка с бонбоньерки, а не тюремщик! Между тем Илларион знал от старожилов этих мест, что Леонтий Генрихович Розенгейм, крещенный в православие немецкий еврей, отличался жестокосердием по отношению к заключенным и был весьма требователен к подчиненным. Пока тюремный секретарь записывал вновь прибывших арестантов, Розенгейм подходил к каждому и вглядывался в их лица, словно художник, подбирающий натурщика для картины. Когда очередь дошла до девиц, улыбка исчезла с лица златокудрого тюремщика.

— Господин пристав, — подозвал он Иллариона, — будьте так любезны, сводите этих девиц для начала в лазарет. Их надо показать доктору Пастухову. А то, знаете, у них всякое бывает… — Он замялся, как бы давая понять, что об этом неприлично говорить в благородном обществе, а потом все-таки пояснил: — Ладно, если сифилис или чахотка — мы к этому уже привыкли. А ведь может быть и черная оспа!

Илларион повел девиц к доктору. Он вошел в кабинет без стука, за что был тут же отчитан седовласым старичком в синих очках.

— Здесь не казарма, черт возьми! — махал на него кулаками доктор. — У меня пациентка, может быть, в неглиже…

У доктора действительно в это время была пациентка. Она сидела на стуле, правда, не в неглиже, а в простеньком ситцевом платьице. Стоило Колошину бросить на нее взгляд, как в тот же миг кровь прилила к его лицу, бешеные молоточки заколотили в висках. То была Елена Мещерская! Она выглядела больной и усталой, ее очень изменили сильная худоба и черные круги под глазами.