Анна Малышева – Потерявшая сердце (страница 18)

— Что случилось?

Зинаида совсем забыла про больную гостью, лежавшую на диване в гостиной. Та между тем поднялась на локте и смотрела на нее расширенными от страдания глазами. Елена была похожа на собственный призрак.

— Брат хочет меня убить, — успела вымолвить дрожащим голосом Зинаида.

Тут же раздался страшный близкий рык Афанасия:

— Открывай, подлая!

Затем последовал сокрушительный удар в дверь. Треснула какая-то доска. Зинаида коротко взвыла и бросилась к окну. Она дергала замазанную на зиму вторую раму, но Хавронья недаром ела свой хлеб. Прошлой осенью она не пожалела ни трудов, ни замазки, и рама стояла намертво. Ее можно было снять только с помощью ножа, да и то после долгих стараний.

— Открывай, ну же! — снова закричал Афанасий.

Зинаида заметалась по комнате, как сухой лист, подхваченный ветром, без конца повторяя:

— Он убьет меня! Убьет!

Ее решительный находчивый ум внезапно спасовал перед лицом неминуемой лютой смерти. Как смело она повела себя во время похорон мужа, в одиночку выступив против собрания единоверцев! Но тогда Зинаида не испытывала и сотой доли того страха, который сейчас парализовал ее волю. Она знала цену тогдашним своим врагам, презирала их, чувствовала свою правоту, потому и победила. Сейчас же она ничего не могла придумать для своего спасения. Словно по мановению волшебной палочки, лавочница превратилась из дерзкой самодовольной кошки в крохотную трусливую мышь. Страх перед братом настолько затмил ее рассудок, что она не заметила, как Елена встала с дивана и, спотыкаясь от слабости, направилась к двери.

Дверь гостиной отворилась, Афанасий с искаженным лицом занес нож, но вдруг замер. Глаза его расширились от удивления. Он походил на лунатика, который после пробуждения обнаружил себя в незнакомом месте и в невероятной позе. Елена стояла перед ним с каменным выражением лица, расставив руки, закрыв собой дверной проем. В глазах ее не было страха, только немой вопрос. В следующий миг нож звякнул о половицу. Бывший разбойник упал перед графиней на колени и, обливаясь слезами, принялся целовать подол ее платья:

— Прости, сестра! Не хотел тебя пугать. Разума едва не лишился…

Его голос был полон братской, даже ребяческой нежности, глаза смотрели кротко и виновато.

— За что ты рассердился на Зинаиду? — шепотом спросила графиня.

Афанасий покачал головой.

— Знать ее больше не желаю! — мгновенно помрачнев, отрезал он.

Зинаида все это время стояла в углу, помертвев от ужаса. Осознав, что все кончено, женщина осела на пол, закрыла лицо руками и зарыдала.

— Ну, полно, милая, — гладила ее растрепавшиеся косы графиня.

Испытав потрясение, Елена с удивлением почувствовала прилив сил. Неведомая болезнь исчезла так же внезапно, как налетела. Графиня начала отдавать распоряжения, видя, что брат с сестрой не собираются двигаться с места.

— Сядь за стол, успокойся, — приказала она Афанасию. — А ты, Зинаида, ступай, закрой лавку, а то, не дай бог, разворуют товар. Разбуди Хавронью. Пусть ставит самовар…

…Елена отпивала чай большими глотками, с аппетитом доедала остатки пасхального кулича. Брат и сестра молчали и смотрели на нее с удивлением.

— Ну, кажется, мне доктор не понадобится, — нарушила она наконец тягостное молчание и повернулась к понурому Афанасию: — Так почему ты набросился на сестру? Что на тебя вдруг нашло?

— Она предала нашу веру…

— Это правда? — взглянула она на Зинаиду.

— Я шесть лет прожила с чертом, — медленно, выдавливая каждое слово, заговорила та. — Он по утрам и вечерам молился, лбом об пол колотил, колени до синяков простаивал. Днем святее его не было, а ночью этот дьявол измывался надо мной, пытал. Как же, законную жену, известно, хоть убей… Мужу позволяется это! Братья знали все, но похоронили упыря с почестями, а меня смешали с грязью за то, что я голос подняла, молчать не стала. На глазах у Бога муж меня пытал, Бог все видел и допустил… А если не видел, жалоб моих не слышал, значит, он слепой, глухой, или вовсе нет его…

При этих словах Афанасий ударил кулаком по столу и зарычал. Елена накрыла своей маленькой ладошкой его громадный кулак. А Зинаида, все больше смелея, продолжала:

— Я-то давно уже не верю ни в Бога, ни в дьявола. Первый ни на что не годным оказался, второго я сама в гроб вколотила! А лютеранство приняла лишь затем, чтобы мужниным дружкам-торговцам насолить, из-под их воли уйти. Да и торговле пошло на пользу.

При слове «лютеранство» Афанасий застонал и, уронив голову на стол, начал раскачиваться из стороны в сторону. Слова сестры причиняли ему невыносимую боль.

— Десять лет я страдал за веру, ходил в кандалах, добывал уголь в шахте, стоя по пояс в ледяной воде, бежал не раз, меня ловили, секли до полусмерти, и все начиналось сызнова… Кабы не вера моя, разве я выжил бы?!

— У каждого своя дорога, — возразила Зинаида уже совершенно хладнокровно. — Во мне больше нет веры, стало быть, ничего я не предавала. Да и ты мне, братец, не указ.

— А ты мне больше не сестра, — отрезал тот, — живи, как знаешь.

— Почему тогда ты меня считаешь сестрой? — вмешалась Елена. — Ведь я православная.

— Ты — другое дело, — мотнул головой Афанасий, — а она вероотступница, значит, не будет ей прощения ни на том свете, ни на этом… Пусть живет, коли Бога не боится. А я с ней под одной крышей глотка воды больше не выпью!

В тот же день, ближе к вечеру, Зинаида наняла для брата крохотный деревянный флигель в три комнаты, рядом с гаванью. Хоть цены в Петербурге подскочили почти в два раза по сравнению с довоенными, Зинаида сговорилась с хозяйкой, что Афанасий будет платить всего по пяти рублей в месяц за постой, и внесла аванс за два месяца вперед. Она никогда прежде не бывала в этом районе острова и была поражена огромным количеством девиц легкого нрава, бродивших по деревянным тротуарам и поджидавших моряков. Она даже усомнилась, согласится ли брат селиться в столь злачном месте, но, подумав немного, решила, что выбора у него все равно нет. «Пусть этот святоша проклятый умерщвляет плоть среди гулящих девок! Поглядим еще, каково ему придется… Тоже, чай, живой человек! Повертится, как уж на горячей сковородке!» Всю обратную дорогу Зинаида тихонько похихикивала в кулачок. В то же время в ее уме, привычном к торгашеским расчетам, роились и более меркантильные мысли. Она быстро прикинула, что любая из этих баснословно дешевых портовых красавиц, берущая с клиента по десять — пятнадцать копеек, за ночь легко может заработать примерно пятьдесят — шестьдесят копеек, а при удаче и рубль! Флигель в три комнаты обошелся всего в пятерку. То есть, если бы его снимала девица, пять-десять дней она бы работала, чтобы расплатиться с хозяйкой, а остальную часть месяца — на себя. Но какой расчет платить за весь флигель, если при ее ремесле довольно одной комнаты? «А вот если бы в трех комнатах этого флигелька поселить трех девиц… Тогда с каждой в месяц за аренду приходилось бы рубля по два. Совсем пустяк! И вырабатывала бы каждая сверх того рублей по двадцати в месяц, а в год — двести сорок! Умножаем на три… Это же семьсот рублей с лишним!..» Полученная сумма ее потрясла и озадачила. Лавка никогда не давала такой сказочной прибыли! «Правду говорил муж-покойник, самый большой навар идет со всякой дряни!» Зинаида в сердцах сплюнула, как всегда, поминая супруга, и бросила бессмысленные расчеты.

На душе было легко. Тайна раскрылась, а она цела и невредима. Афанасий ее проклял, так это пустяки. Жила все эти годы без брата, считая его погибшим, проживет и дальше. Никакой любви она к нему не испытывает. «Евсевий, старый хрыч, забил меня до того, что я и сердца лишилась», — с грустью думала женщина, уже подходя к своему дому.

— Тетенька, подайте Христа ради, — вдруг услышала она за спиной слабый детский голос.

Обернувшись, Зинаида увидела на краю панели девочку лет тринадцати. Высокая для своих лет, но жалостно худая, та была невероятно грязна, будто спала на улице. Ее чахлое востроносое лицо посинело от холода, красные руки по локоть высовывались из рукавов рваной кофты. Вместо юбки висели какие-то мокрые клочья, едва доходившие до костлявых колен. Ноги были босы.

— Подайте, — повторила девочка, робко подступая к остановившейся лавочнице. — Я три дня не ела.

— Да ты уж большая, — с сомнением проговорила Зинаида, хотя ее рука невольно опустилась в карман платья, нашаривая мелочь. — Почему попрошайничаешь? Могла бы работать.

— Я просилась. — Девочка следила за рукой Зинаиды таким голодным безнадежным взглядом, что у той сжалось сердце. — Не берут. Слабосильная, говорят. Одна кухарка обещала грош дать, коли я лохань с помоями на двор вытащу. Я потащила, разлила, так она на меня собаку спустила, та мне всю юбку подрала… А я не слабая, это я после болезни. Только неделю, как встала…

— Где же твои родители? Почему пускают тебя побираться? — Зинаида вытащила руку из кармана, так и не зацепив ни гроша. В ее голове мало-помалу созревал некий план.

— Мамка на прошлой неделе от горячки померла, а батюшка на Бородинском поле… Лежит неведомо где… — Не договорив, девочка закрыла грязными ладонями лицо. Ее плечи содрогнулись.

— Ну а живешь у кого?

— Живу на улице, — призналась сирота, — квартирная хозяйка меня тут же погнала взашей, как мамку схоронили… Наш угол уж сдали, а там и одеяло было на вате, и мамкин тулупчик. Все забрали за долги…